В бесконечной коллизии поиска собственной культурной идентичности, отношения русской и европейской культур продолжают оставаться свого рода фокусом, в котором напряжение между стремлением к обретению самостоятельности и почти женственной пластичностью и сверхрецептивностью русской ментальности дает о себе знать. Гегель, Ницше, Кант, а затем Фрейд и Лакан – мыслители, которые становятся для русского читателя испытанием, соблазном, надеждой. Проблема наследования культурных смыслов и интеграции их в культуру – дело не только и не столько академических институций. Это проблема взаимоотношений автора и читателя, поэтического отца и поэтического сына, поэта сильного и слабого. Чтение в культуре ХХ века становится опытом не менее значимым, чем письмо, не противопоставлено ему, но, напротив, переплетено многими нитями. Быть гегельянцем, ницшеанцем, лаканистом – означает ли это отказаться от сотворения авторского мифа и принять на себя скучное бремя вторичности? Быть «лаканистом» сегодня - не указывает ли такой выбор на стремление к созданию еще одной фрагментарной идентичности, еще один странствующий монастырь, культивирующий собственную элитарность и презрение в отношении непосвященных? Поскольку серия «Лакановские тетради» является результатом деятельности лакановского сообщества (существующего в контексте Музея сновидений Фрейда в Петербурге) и представляет собой первую систематическую попытку контекстуализации Лакана , то вопросы о мотивах, движущих ее создателями, и сопутствующей идеологии, неизбежно возникают.
Судьба психоанализа в России помечена пароксизмальностью. Раннее увлечение психоаналитическими идеями, поспешные переводы Фрейда, попытки государственной институализации, возвращение психоанализа на волне структурализма и постструктурализма - все это усугубляет его романтический миф и как бы «разновременность»: это радио работает одновременно на нескольких волнах. И в этом исторически обусловленном разнобое звучит слово Лакана, которое гетерохронно по своей сути. Вопрос в том, как услышать в эфирном шуме культуры иной шум, среди разнообразных помех – систематическую помеху строгой формы? Как правильно воспринять «неправильное»? Как вообще прочесть книгу, если любое чтение – ложная интерпретация? Должно быть, это возможно лишь в том случае, когда опыт чтения становится вопросом любви и ненависти, а передача смысла превращается в инфицирование, в обретение болезни, которая делает тебя счастливым и несчастным одновременно.
Серия «Лакановские тетради» - маленькие книжки, с чьих черных обложек сквозь матовую невнятность фотографического снимка проникает в бессознательное читателя взгляд Лакана, рождая смутное ощущение знакомства/узнавания (это лицо я где-то видел, я его уже всегда знал) - и есть такая попытка превращения книги в подкожный факт. Чтение – состояние, в которое можно впадать везде. Потому карманное издание с обложкой, допускающей потертость, с сюжетом всегда и прежде всего – о собственном Я, зажатом между любовью и ненавистью, желанием и наслаждением, присутствием и отсутствием. Пассионарный характер этого издания очевиден. В России, где аутентичность психоанализа приходится ежедневно отстаивать, вновь и вновь отличая его как от гадания по руке, так и от современных психологических манипулятивных искусств, одной из точек этой борьбы стало сообщество психоаналитиков, философов и просто интеллектуалов, собравшихся вокруг Музея сновидений Зигмунда Фрейда. Пять маленьких книжек ( «Стадия зеркала Жака Лакана», «Истории любви», «Интерпассивность», «Лакан и космос», «Мечта Лакана» ) - результат образовательной и теоретической работы, которая ведется там на протяжении почти десятка лет, результат семинаров, посвященных чтению Лакана и семинаров, посвященных чтению Фрейда, исследований в области современного искусства и философии. Последовательность этих книг – не только попытка наметить пунктир лакановской мысли сегодня ( что предполагает двойное усилие – схватить аутентичность мысли Лакана, но также – проследить ее судьбу), но и самоописание. Стратегия серии предполагает не только сосредоточенность на объекте, но и единственно возможную точку отсчета – первое лицо единственного числа.
Одна из важнейших работ Лакана, своего рода ключ к герметическому корпусу его текстов, за последние десять лет публикуется уже в третий раз. Но впервые ей сопутствует столь тщательное комментаторское усилие. Предварив публикацию Стадии зеркала драматической историей появления этой статьи и, вместе с тем, реконструировав ее интеллектуальный контекст, Виктор Мазин, сопровождает работу Лакана тщательным теоретическим разбором, ступая за ним буквально след в след. Что же такое анализ в данном случае? Не удваивает ли он сущности, порождая очередной метатекст? Но в том и состоит затея всего проекта, чтобы показать: герметичность Лакана, на самом деле, эффект культурной рецепции. Лакан вполне допускает простодушного читателя, с которым можно беседовать практически тет-а-тет - о реальных вещах, простых и сложных одновременно. Комментаторский текст Виктора Мазина как раз и реконструирует такую инстанцию чтения, убеждая возможного собеседника: Лакан не интеллектуал, обитающий на вершине горной и наслаждающийся эзотерическим знанием, а его тексты – не повод для очередной игры в бисер. Речь Лакана представляет лишь его самого (а не институции или социально значимые идеологемы), а значит, любой, читающий его книги, тоже имеет шанс завязать отношения с самим собой, ввязаться в историю, которая непременно будет драматичной, фрустрирующей, но также и чреватой значимыми открытиями, чтобы не сказать – откровениями.
Ключевым пунктом этих возможных отношений станет открытие Другого, утрата фактичности собственного тела и шаг в Зазеркалье, в мир двойников и отражений, вслед за Алисой, Орфеем, Нарциссом, - всеми теми, кто находил себя лишь благодаря утрате. Для Лакана история субъекта не может сложиться иначе, кроме как в процессах отчуждения, обретения признания, драматических идентификациях и единственным мотивом, побуждающим индивида пробиваться через ловушки зеркального лабиринта является его желание, которое совсем по-платоновски определено как изначальная нехватка. Стремящийся к прекрасному не может быть прекрасным, - говорил Сократ, -необладание есть необходимое условие способности желать вечно. Что важнее всего в Лакане для издателей черной серии (напоминающей не только о черном Эроте, но и о «черном фильме»)? Графы желания? Конечно. Лакановская топика? Конечно. Но топика и графы лишь как следствие одного простого сюжета о желании, о возможности и невозможности любви.
Психоанализу свойственно драматическое понимание любви. Лакан еще более радикализировал его. Для него фаллос не является предметом, относительно которого можно договориться, а сам опыт любви невозможен в регистре обретенного единства. Лакан жестоко иронизирует над счастьем слияния. Он мыслит фаллос как универсальное означающее, а, следовательно, как принцип различия. Для него любовь всегда есть несовпадение, аритмия, перебои сердца, вечная комедия ошибок, чья шахматная партия, впрочем, всегда выстраивается вокруг фаллоса, не принадлежащего никому. Сегодня парадокс любви, сформулированный Лаканом, - средоточие дискурса словенской школы психоанализа, которую создатели Тетрадей, рассматривают как ближайших собеседников и как адекватных читателей Лакана (если под адекватностью в данном случае понимать странное соотношение ученической верности и идиосинкратического анархизма).
Три статьи - Младена Долара, Мирана Божовича и Аленки Зупанчич – объединены под намеренно атеоретичным названием «Истории любви» и отмечены культурным космополитизмом: дискурсивных границ для них не существует. Миран Божович проводит свой анализ влюбленности на материале «Этики» Спинозы. Долар и Зупанчич работают с литературной традицией в ее мыслимом разнообразии и с кинематографом. Лакановский метод позволяет входить в любой дом, где обитает субъект. Намерение словенских исследователей состоит в том, чтобы конструктивно развить провокационную мысль Лакана о том, что сексуальных отношений не существует. Их рассуждение движется все в том же поле высокого напряжения между желанием любви и желанием свободы. Младен Долар, исследуя романтический миф любви, ее наиболее интенсивные и необратимые формы, констатирует: самое радикальное чувство всегда влюбленность в двойника. Нарциссическое переживание, соблазняющее неповторимостью, в действительности, отнюдь не эффект свободы воли, не случайный выбор, но глубинный автоматизм. Формула «глаза их встретились…», всегда обозначавшая кульминационную точку романтического чувства, на самом деле фиксирует момент превращения предположительного субъекта любви в марионетку. После этого субъект входит в историю любви уже всегда в модусе заблуждения, любовь остается иллюзией. Любовь и автономия субъекта взаимно исключают друг друга, - констатирует Долар, тогда как Миран Божович в перекличке Лакана и Спинозы нащупывает конструктивный момент любви. Он связан для него с мгновением впадения в любовь, с механизмом возникновения влюбленности. Божович вслед за Спинозой циничен (особым цинизмом высокой и ясной мысли): я люблю другого в обмен на то, что он любит меня. Что означает: я люблю себя любовью другого и ненавижу его ненавистью. Чувство другого – разменная монета, неоднократно переходящая из рук в руки. Разорвать этот круг возможно только если вдруг утратишь понимание того, за что тебя любит другой, станешь чужим самим себе, перестанешь видеть то, что видит в тебе он. Деструктивный эротизм Лакана требует расщепления субъекта, учреждения внутри него того самого «глаза бури», в котором опасная пустота и отсутствие смыслов чреваты обвалом событий. Сократ когда-то говорил: влюбленный «не понимает своего состояния и не умеет его выразить».
Аленка Зупанчич делает еще один шаг, приводя лакановскую аналитику любви к самым ее границам. Желание – краеугольный камень теории Лакана – превзойдено в опыте любви. Любовь, говорит Зупанчич, не есть желание. Чудо желания в том, чтобы превращать банальный объект в нечто возвышенное, но такому превращению не избежать хрупкой иллюзорности и разочарования в финале. Чудо любви значительно сложнее. Оно состоит «в сохранении трансцендентности в самой доступности другого». Невозможное случается. Но событие это не имеет отношения ни к трагической перипетии, ни к романтическому восхождению в сферу идеального. Чудо любви обнаруживает себя как комический феномен - в той странной области, где в видимости есть нечто, что не обманывает, а фаллическое означающее конвертируется в неистребимую реальность смешного.
Приключения и трансформации желания интересуют и самого Славоя Жижека, для которого весьма важно продемонстрировать то обращение здравого смысла, которое захватило все уровни социального бытия. Для Жижека лакановская оптика – прекрасный инструмент, позволяющий увидеть все вещи мира перевернутыми вверх ногами, причем неоднократно. Дело в том, что Лакан, как и Ницше, полагает, что переоценка ценностей, по сути, ни что иное как простота трезвого взгляда. Речь опять о коллизии отношений Я и Другого, которые сегодня приобрели оттенок драматический. Гуманистическая, экологическая и прочие идеологии провозглашают гибель индивида в условиях властного, технологического и медиального манипулирования, господствующего в обществе потребления. В знаменитой работе «Интерпассивность или Как наслаждаться посредством Другого» Жижек утверждает: угроза современного мира состоит не в формировании новыми медиа идеального потребителя, утрачивающего разум и способность действовать, но в недостаточном его производстве, а точнее, - в принципиальной невозможности произвести глубинную аутентичную пассивность субъекта; открыть ту зону, где он находится наедине с самим собой, предоставлен самому себе. Можно быть активным за другого, но нельзя быть пассивным за него. Медиальная среда лишь предельно приближает нас к этой границе, делает ее ощутимой. Беда не в том, что кто-то смеется или плачет за нас, но в том, что этот первофантазм – собственного смеха и собственных слез - недостижим, что он всегда уже вытеснен. Бессознательное недосягаемо. Быть субъектом, по Лакану, означает быть лишенным сокровенного ядра субъективности.
Радикализм и мужество требуются для того, чтобы признать: нет абсолютно внутреннего, нет равной самой себе субъективной жизни, доступной интроспекции. Но не меньший радикализм необходим и для ясного понимания другого одновременного факта: нет также и абсолютно внешнего. Нет, например, звездного неба как очевидности наблюдаемых и описываемых объектов, нет объективно-истинного пространства, гаранта реальности нашего земного мира. Нет космоса и нет никаких космонавтов. Самая дерзкая из пяти черных книжек называется «Лакан и космос». Она объединила наиболее эксцентричные (не в смысле кокетства, но в строгом значении удаления от центра, от сознания, сознающего себя) тексты сотрудников Музея сновидений Фрейда – Виктора Мазина, Владимира Рискова, Айтен Юран, Александра Черноглазова. Интрига сборника выстраивается вокруг истории о неудачном диалоге Жака Лакана с представителем советской университетской науки. Жак Лакан в начавшейся было беседе о советских достижениях в космосе неожиданно заявил: никаких космонавтов не существует - как и космоса, потому что космос – это точка зрения. Разговор не получился, но мысль обрела реальность.
Виктор Мазин в статье, давшей название всему сборнику и образующей его ядро, реконструирует лакановский интерес к событию выхода человека в космос. Поразительным образом, именно в этой точке психоанализ обнаруживает себя как сущностный интерес к границам человеческого. Выход в космос означает также и пересечение границ, намеченных «условиями человеческого существования». Для Лакана - это нарушение всех принципов ориентации, тотальная дезориентация. Это опыт бытия-в-открытости. Гагарин для Лакана – «астронавт в открытом пространстве, в состоянии бесконечного смещения». Распадающееся тело человека в распадающемся евклидовом пространстве, в действительности, ситуация, которая нам давно знакома. Это и есть мир психической реальности, отвергающий принцип центра (все формы гелиоцентризма, геоцентризма, антропоцентризма) и намечающий путь радикальной субъективации. Выход в космос все равно что путешествие в критическую зону бессознательного – в область пуповины сновидения.
Энергетика лакановского жеста субъективации подобно «гигантским шагам» достигает крайних пределов теоретического воображения. Они схвачены в замечательно неожиданных текстах Айтен Юран и Александра Черноглазова. Бывший математик, ныне психоаналитик, Айтен Юран занялась любимыми объектами Лакана. Борромеев узел, лента Мебиуса, бутылка Клейна и другие объекты «визуальной неуверенности», опровергающие достоверность наивного восприятия, фигуры, являющие собой нонсенс и абсурд, фиксируют одну и ту же ключевую проблему человеческого опыта. Встреча с Реальным, невозможная с точки зрения повседневности, а также известных видов логик, схвачена в радикальных математических интуициях. «Я выковываю для вас логику из каучука», - говорит Лакан своим слушателям. Психоанализ и математика заключают союз на территории поэтического воображения.
Но если одним пределом психоанализа становится рафинированный интеллектуализм и средоточие рациональности, то другим – подлинность религиозного переживания. Надо заметить, что психоаналитическое мышление славится скорее редуктивным подходом к опыту веры и сопровождается стремлением к его символическому истолкованию. Лакановская концепция субъективности открывает совершенно иной – прямой – путь к пониманию и проживанию событий для человека верующего. Александр Черноглазов, филолог, переводчик Лакана и глубокий знаток православия, формулирует психоаналитический вопрос как основной вопрос субъекта веры. Для него верующий человек – это тот, для кого Реальное есть и кто стремится организовать свои отношения с ним. При этом он, как и субъект психоанализа, понимает: «встреча с Реальным возможна лишь в результате случая». Но поскольку таких сущностных случайностей нам суждено пережить, по крайней мере, три - в рождении, любви и смерти – значит, есть и шанс овладеть этой каучуковой логикой Невозможного. Александр Черноглазов анализирует афонскую фресковую роспись, изображающую сцену крещения Христова, рельефы раннехристианских саркофагов, посвященных сцене обращения сотника апостолом Петром и другие ритуальные объекты и обнаруживает везде одну и ту же хитрость: как и на ленте Мебиуса здесь не найти той точки, где Символическое переходит в Реальное, Внешнее - во Внутреннее, одна сторона – в другую. Такая «неслиянность и нераздельность» и есть главный признак Реального как тайны встречи с самим собой, рождения себя в расщеплении.
В пятую книжку серии вошли три статьи итальянского психоаналитика, главного редактора Европейского Психоаналитического Журнала, Серджио Бенвенуто. Рифмуясь с темами предшествующих книжек – чтение как зависимость, чтение как письмо, верность и анархизм, математика и психоанализ, психоанализ и воображение человеческого – и, тем самым, невольно учреждая и подтверждая смысловое единство проблемного поля, вопрошания о психоанализе и Лакане, Серджио Бенвенуто возвращает читателя к первоначальному условию – к принципу вожделения, с тем, чтобы заново ответить на вопрос, существует ли что-либо по другую его сторону? Лента Мебиуса подстерегает нас и здесь. Мысль Бенвенуто такова: «Вещая вдохновенным голосом Эроса, [принцип вожделения] прячет в глубине свое подлинное лицо Принца Смерти». Это имя значимо для автора, оно становится сквозным мотивом всех его статей. Эрот – Принц Смерти? Черный Принц? Черный Эрот?
Мечта Лакана раскачивается в противоположностях. От математики – к религиозному переживанию. От удовольствия – к этике. От метафизической строгости «броска костей» Стефана Малларме - к иронической анархии дадаизма. Но действительно ли это противоположности? Серджио Бенвенуто вспоминает поэтическое правило дадаиста Тристана Тцары (Встряхни слова и перенеси их на бумагу – «это стихотворение будет напоминать тебя»), с которым дружил Лакан. В этом «важнейшем философском фрагменте ХХ века», говорит Бенвенуто, текст Лакана учреждает свое отличие от текста Фрейда. Цепь отдельных слов «напоминает тебя» не потому, что бессознательному удается преодолеть цензуру, а субъекту прорваться через оплоты сопротивления. Субъективность – эффект языка. Ты и есть случайный порядок слов, потому что рожден ими, «обнаружен толкованиями» и требуешь от них признания. Лакановский «бросок костей» - стремление удержаться на тонкой грани слов и аффектов, отказаться от власти, от авторитета, от интерпретации; стать самой работой, имеющей своим следствием достижение результата; путем и прибытием, а не перечнем населенных пунктов, отмеченных в расписании. За фрейдовским желающим субъектом, жаждущим признания, все более очевидным становится присутствие иного героя - Принца Желания. На человеческий призыв он отвечает подобно богу грома Праджапати: da, da, da. Неартикулированной и, по видимости, бессмысленной речью, содержащей в себе (конечно же!) все необходимые смыслы. Лакан, говорит Серджио Бенвенуто, приходит к своему последнему противоречию, которое он так и не смог преодолеть: к выбору между молчанием и речью.
Лакан так и не сделал этот шаг – не отказался ни от речи, ни от интерпретации, не стал «дез-интерпретатором», сохранив преданность фрейдовскому теоретическому аппарату и фрейдовской диалектической концепции субъекта. Однако напряжение этого выбора теперь превращается в предельное требование, адресованное читателю лакановского текста. Сохранить мысль Лакана как средоточие эротического, то есть как одновременное следование Эроту и отказ от него. Да и что еще может означать «читать Лакана», если главное, что сделал он сам - это радикальный жест превращения чтения в бесконечный разговор, в письмо, в возвращение долга, в апологию, в критику, в отложенную встречу. Дальнейшая жизнь серии «Лакановские тетради», судя по всему, пополнит перечень возможных форм коммуникации сегодняшнего читателя с Жаком Лаканом.