Статьи

«Откроем глаза и испытаем то, чего мы не видим» «Мы должны закрыть глаза, чтобы видеть» Д.-Д. Юберман

…Полоска света, его бесконечные вспышки и затухания, ожидание рождения и замирание бытия. Сила желания, влекомая утратой, разверзает пространство пустоты. Взгляд, - своего рода игра светотеней скользит по гладкой поверхности, ощупывает объемность видимого, оптически овладевает формой.

…Взгляд встречается с невидящим глазом, глаз пленится, очаровывается взглядом. Отныне это точка неминуемого расщепления взгляда, его все возобновляемого раскола, точка снятия и сохранения (Aufhebung) оппозиции видимое-невидимое. Обманчивая целостность простой оптической плоскости оказывается разоблачена, прозрачность замутнена, плоскость перестает быть гладкой, дыры в ней становятся препятствием, непроходимым бельмом для глаза, сама плоскость прозрачной.

… Взгляд, шествуя перед глазом, наталкивается на визуальную пустоту, отменяющую оптическую очевидность присутствия. Разверстое зияние рождает место, заполняемое собственным воображаемым образом, акт видения превращается в «акт представления отсутствия». Увиденное оставляет следы, которым в бесконечных распаданиях, смещениях и деформациях уготовано плести судьбу желания, с забвением которых появится возможность конституирования субъекта из останков и знаков забвения.

…Глаз, ощупывая видимое и невидимое сталкивается с взглядом. Видящий глаз становится видимым, упираясь в точку возврата отброшенного, вытесненного. «Угроза отсутствия» создает дезориентацию и распыление субъекта. Тело отдается пустоте, растворяется в ней, утрачивая приобретенную целостность. Это встреча с местом, являющим чужеродность присвоенного взгляда. Сила желания готовит эту встречу…

Это - история рождения субъекта, наброска его основополагающей структуры, а значит, его потенциальной возможности оказаться в мире очеловеченном символизированном, возможности ухода от неконституированного, лишенного различия первоначального хаоса. Это - история обретения глазом «своего» взгляда, обретения своего нарциссического бытия, история глаза, занявшего свое место-положение в символическом, из которого возможны структурирование определяющего порядка в изначальной косности, настройка облика в обретении собственного я как собственного вместилища. Но это также история столкновения глаза с местом, угрожающим нарциссическому бытию, сталкивающим с сердцевиной не-бытия, как неизбежным остатком вписывания в символический порядок, столкновение с тем, чему навсегда закрыт доступ в символический строй…

Постижение психоаналитических текстов сопровождается отраженным светом линз, гладких поверхностей, отшлифованных увеличительных стекол, вогнутых и плоских зеркал в бесконечной игре оптических аналогий и метафор. Фрейдовское сравнение психического аппарата с оптическим прибором, а также знаменитые оптические эксперименты Лакана «с вазой и букетом», демонстрирующие рождение собственно человеческого мира, самое простое, что приходит на ум. Интересно, что в пятом семинаре Лакан сравнивает вторую топическую схему, представленную в «Я и Оно» с глазом: «На этой схеме перед нами глаз, своего рода введенная в субстанцию пипетка, которая и призвана воплотить собой сверх-я» (3:490). На одном из семинаров Лакана слушатель отметил сходство лакановской «схемы двух зеркал» со строением глаза, на что Лакан ответил: «структура глаза действительно предоставляет нам ту общую форму, которая так легко всплывает в памяти всякий раз, когда мы пытаемся представить себе отношение субъекта к миру в плане хронологическом. Это, разумеется, не случайно. Не следует, однако, спешить и следовать этой аналогии слишком буквально» (4). Однако функция глаза в психоанализе обнаруживает себя не только в оптических аналогиях. В текстах Фрейда не раз можно встретить слово Schaulust, что означает удовольствие от пристального смотрения¹ или видения. Более того, влечение к подглядыванию или смотрению (Schautrieb), по мысли Фрейда, может предстать как самостоятельное влечение (!)². Удовольствие же от пристального смотрения, связано с глазом, предстающим в качестве эрогенной зоны³. Фрейд отмечает: «глаз - в условиях ухаживания за объектом оказывается чаще всего в таком положении, что возбуждается тем особым качеством возбуждения, повод к которому в сексуальном объекте мы называем красотой»⁴ (5:176). И это еще не все… Влечение к познанию, по мысли Фрейда, работает именно на основании энергии влечения к подглядыванию (!) (5:165).

Итак, психоаналитическая оптика отсылает не только к функции глаза, но и к функции взгляда…

1. Видимое/Утраченное или неотменимый раскол зрения

«Акт видения начинается с разреза надвое» Д.-Д. Юберман

Психоаналитическому словарю принадлежит слово Darstellung означающее образность, представимость, изобразительность. Деррида отмечает: «Darstellung – это представление в поистершемся смысле слова, но также часто и в значении зрительного изображения, а иногда и театрального зрелища» (1:256). К такого рода инсценировке или обработке мыслей прибегает сновидение: учет образности (Rucksicht auf Darstellbarkeit) или в переводе Лакана «оглядка на условия сценической обработки» наряду со сгущением и смещением предстают в качестве общих структурных законов, благодаря которым можно утверждать, что «тот или иной процесс втянут, как выражается Фрейд, в бессознательное» (3:54). В ассоциативных связках мыслей, лежащих в основе сновидения, избирается допускающая зрительное изображение, и «сновидение не останавливается ни перед какими трудностями, чтобы преобразовать какую-либо абстрактную мысль в другую словесную форму, даже самую необычную, лишь бы только она облегчила изображение» (2: 280).

В то же время, по мысли Фрейда, превращение словесных представлений (Wortvorstellung) в предметные (Dingvorstellung) зрительные образы, будь-то сновидческие или галлюцинаторные не хаотично. Существует своего рода «центр притяжения», упорядочивающий кажущийся «хаос» психической реальности – детские воспоминания, фантазии, которые, будучи отражены в зрительной форме, стремятся к повторному визуальному представлению, к повторному оживлению, к воскрешению яркого зрительного восприятия. Вспомним пронизанное ужасом и страхом детское воспоминание С.Панкеева о преследовании «большой бабочки с желтыми полосками», которое уже само по себе является свидетельством деятельного присутствия того, что Лакан именовал буквенной структурой, в которой артикулируется и поддается анализу означающее. Бабочка с желтыми полосками, как и любой образ психической реальности, предстает в качестве «актуализированного означающего», не имеющего общего с его значением, отсылающему к длиному ассоциативному ряду, упирающемуся в сцену-угрозу кастрацией: бабочка - бабушка – полоски на женском платье – «сорт груш великолепного вкуса с желтыми полосками на кожице» - Груша. Вновь оживленный мнесический след как результат когда-то проложенного пути (Bahnung), рождает ребусную структуру сновидения из хитросплетений предметных и словесных представлений. Бабочка в виде насекомого с желтыми полосками вновь встраивается, вовлекается в манипуляции означающих элементов, в сновидческий ребус, зашифровывая, кодируя сцену с Грушей и представая в виде загадочного «espe» как кастрированного покалеченного «wespe», отсылающему к самому Панкееву в фонематическом созвучии с его инициалами. Другими словами, мы имеем дело с образами, ставшими означающими элементами, - воображаемый зрительный ряд или образ оказывается задействован в качестве означающего, оказывается вовлечен в манипуляции и метаморфозы означающих. Именно это игнорируется в нашей завороженности тем, что Лакан называл овеществляющей стороной языка, и из-за которой мы обращаемся с языковыми явлениями как с предметами. Это верно не только для сновидений, разыгрывающихся «на иной сцене», но и для, например, фантазмов, разворачивающихся в сценариях, глубоко укорененных в означающем. Фантазм предстает как «воображаемое, задействованное определенным образом в качестве означающего» (3:473). Одно из существенных измерений фантазма, также как и сновидения, предстает в качестве сценария или истории, или другими словами, визуального ряда, обретшего свою структуру посредством означающей функции. Ребусный или иероглифичный характер изобразительности психического представления раскалывает сходство, тождество изображения, уводит по ту сторону видимого присутствия (!). Именно поэтому бессознательное «становится видно и дается нам лишь тогда, когда смотрим мы немного в сторону … Вы смотрите туда, куда вам указывают, и именно это позволяет вам разглядеть что-то другое, чего там нет» (3:24). Добавлю, - нет налицо и именно в этом символически опосредованном зрении или зрении косящем и игнорируются прямые отсылки образа к значению, мы остаемся в плоскости означающего.

Обнаруживаемая визуальная неоднозначность зрительных образов, имеющихся в наличии, ввергает в эффект зрительной диплопии, когда оче-видность видимого оказывается не-очевидной. По мысли Д.-Д.Юбермана Фрейд «изобрел, бесспорно, первый клинический протокол, над которым не господствовало видимое – невзирая на то, или как раз потому, что он умел ясно видеть визуальную сложность и интенсивность действующих симптоматических форм» (6:136). Если вернуться к театральному зрелищу, то речь скорее идет не о театральном присутствии образа или театральной его оче-видности, а о его отсутствующем присутствии. Визуальное несходство демонстрирует раскол, трещину, в которой исчезает наивная вера в очевидность видимого присутствия. С чем связан этот раскол, эффект зрительной диплопии, или другими словами, чем обусловлены те изменения, искажения, транспонирования видимого, его не(оче)видности?

Этот раскол связан с неизбежностью искажений, извращений, метаморфоз, видоизменений, отчуждений желания в процессе включения человеческого субъекта в означающую диалектику. Это несходство предстает как свидетельство существования скрытых непрозрачных элементов, не поддающихся представлению, переводу, - своего рода, осадков, остатков, отбросов, ошметков, как результата умерщвления, которое, по мысли Лакана, неизбежно при переходе в регистр означающего всего, что в измерение означающего получает доступ. В сновидении, например, это свидетельство существования «пуповины сновидения» своего рода сердцевины неизвестности или места, в котором, по словам Фрейда, сновидение соприкасается с непознанным. «Пуповину сновидения» обволакивают клубки мыслей, «которые скрываются за сновидением и которые всплывают при его толковании», и «должны оставаться незавершенными и расходиться во все стороны сетевидного сплетения нашего мышления. Из самой густой части этого сплетения произрастает желание сновидения, подобно грибу над мицелием» (2). Само же желание предстает как желание другой вещи, желание объекта, который изначально утрачен. Этот объект, по мысли Лакана, «никогда не бывает налицо… он всегда находится где-то в другом месте… каждый раз представляет собой нечто другое» (3:20) и именно поэтому, имея дело с образованием бессознательного, мы всякий раз обречены на поиск осколков метонимического объекта. Более того, объектом человеческого желания не является объект, который находят посредством припоминания: «войти вновь в заранее проложенную колею естественных отношений с внешним миром субъект не может». Объект поисков человеческих всегда связан с первоначальной утратой, и именно в силу этой нехватки и приходит человеческое существо к переживанию своего я в отношении с бытием. Страстное желание утраченного, лишенность прежней полнотой обладания и позволяет дать существованию прежде несуществующему, вводит присутствие в отсутствующее и отсутствие в присутствие. Утрата захватывает в спасительную (!) ловушку метонимической завороженности или метонимического плена, позволяющую запустить процесс конституирования субъекта. Потеря запускает все новое пленение образами в стремлении залатать брешь утраты. «И каждый раз окончательную идентификацию, фиксацию реальности задерживает тревога…метания эти (движения «туда и обратно») создают те рамки, в которых предстоит сформироваться реальному, бесконечно более сложному - реальному человеческому» (7:94). Это путь, позволяющий в чистой, неразличимой, неконституированной реальности ввести элемент различий и эквивалентности объектов, организующих неразличимое в человеческую реальность. В противном случае, реальность, с ее бесконечным числом объектов, на деле символизирующих утрату, так и не будет разворачиваться для субъекта. Несимволизируемая дыра утраты или «преждевременная, застывшая символизация» как, например, в случае маленького Дика⁵, может привести к «одной единственной первичной идентификации, имя которой – пустота, тьма» или к психической анестезии из-за обладания «дырой в психическом» (das Loch im Psychischen), как в случае с меланхолией.

Любой элемент психической реальности, будь-то сновидение или фантазм, разворачивается на двух уровнях, или этажах: «этаж собственно означающий, этаж речи, и этаж воображаемый, где получает свое воплощение метонимический объект» (3:417). Это невидимое, не-очевидное присутствие навсегда утраченного, вечно ускользающего от преследования желания, своего рода присутствие отсутствующего конституирует форму психической реальности, посредством латания бреши непредставимого невыразимого, ввергает в раскол видимого.

Более того, сама возможность видеть появляется именно посредством утраты, потери, в навязчивом повторении игры в гибель, в смерть, в неотменимую потерю матери. Нечто может стать видимым, возникнуть в нашем поле зрения лишь тогда, когда «видимое» подвергается действию потери, и вследствие этого нечто выпадает. Действительно, что и как видит маленький ребенок, пребывающий в одиночестве с соседствующими с ним игрушками. «Думаю, - пишет Юберман, - он пребывает в ожидании: он смотрит в глубину материнского отсутствия, растерянно ожидая чего-то. До мгновения, когда то, что ребенок видит, вдруг раскроется под действием чего-то, что в глубине – или из глубины (я имею в виду глубину отсутствия), - рассекает его, смотрит на него» (7:58). Так для ребенка рождается первый простейший визуальный образ, образ «подверженный» его глазу, образ трансформирующий его взглядом, образ пришедший на смену его ритмичному исчезновению. Лакан отмечал справедливость наблюдения Валлона, что «наблюдать за дверью, через которую вышла мать, в ожидании, что ею она и вернется, ребенок начинает не сразу, ибо внимание его поначалу всецело приковано к месту, где расставание произошло, то-есть к тому месту с ним рядом, которое мать, уходя, оставила» (4:72). Катушка, которая связана нитью с субъектом, - символ увечья, зияния, раскола образовавшейся пустоты, того, что отделяется от субъекта, и, отделяясь, делает возможным встраивание в символический порядок.

Фрейд подчеркивает либидинальность в акте смотрения, видения и выделяет три этапа в судьбе этого влечения, - разглядывание в форме активного действия, направленное на посторонний объект, разглядывание собственного тела, и введение субъекта, которому показываешь себя. Но при этом Фрейд выделяет еще более раннюю ступень: «влечение к разглядыванию в начале своего проявления аутоэротично, оно хоть и имеет объект, но объект этот составляет собственное тело» (!) (8:138). Именно этот момент позже станет центральным в стадии зеркала, в присвоении и ассимиляции собственного зрительного образа, пришедшего на смену утрате. Отныне ребенок в игре, в овладении своим лишением «в изгоняющем утверждении» будет искать «провокацию возврата, где желание получит свой объект обратно» (7:230). Раскол, трещина между глазом и взглядом рождает поле зрительного влечения.

Катушка, демонстрируя отсутствие, увековечивает путь желания, конституируя место его возможного узаконивания. Несомненно «символ будет «снимать», убивать катушку – согласно идее о том, что символ с самого начала заявляет о себе убийством вещи» - но она будет сохранена где-то в углу эта катушка: в углу души или в углу дома. Она будет сохраняться как убитый остаток желания ребенка» (7:64). Феномен присутствия/отсутствия окажется перенесен в плоскость символического. Канонические оппозиции присутствие/отсутствие, видимый/невидимый окажутся разрушены. Катушка будет сохраняться как вечное напоминание об утрате, утрате неотменимой и окончательной, прорывающейся по ту сторону визуального тождества, наличной оче-видности. Утрата превращает акт видения в акт представления отсутствия, утрата вносит неотменимый раскол зрения, отныне «акт видения начинается с разреза надвое». Отныне «модальность зримого становится неотменимой, т.е. обреченной на вопрос о бытии, когда видеть означает чувствовать, что нечто неотменимо ускользает от нас; иными словами, когда видеть, означает терять» (7:13), вопреки наивной вере в то, что видеть значит приобретать, присваивать.

Образ в психоанализе, образ иероглифичный, включенный в означающую цепочку, образ по ту сторону видимого-невидимого, это образ, одновременно упраздняющий и сохраняющий утраченное (Aufhebung), образ, который своей визуальностью демонстрирует провал, трещину и утрату, руша иллюзии о видимой уверенности, это образ, который предстает как «новое сгущение, как «критическое» взаимопроникновение прошлого и настоящего, как симптом памяти» (7:156), образ, в котором оказывается сведена воедино боль утраты и сила желания.

2. Глаз, зачарованный взглядом/ очарованный образом

«Не делай себе кумира из никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу и что в воде ниже земли» (Исх 20:4)

В функционировании воображаемого регистра основополагающая роль принадлежит глазу. Во втором семинаре Лакан описывает стадию зеркала как встречу беспомощного паралитика, которому присущи нескоординированные, бессвязные, несогласованные движения, с образом я «который слеп и который несет его». Это встреча невидящего глаза, пришедшего извне, с устремленным на него взглядом, «взглядом невидящим» (9:176), взглядом чарующим, пленящим, является основополагающей для конституирования человеческой субъективности. Завороженность, захваченность плененность глаза предстает как основа любого единства, - как в присвоении себе единого образа, так и появления видимых объектов внешнего мира. Все объекты видимого мира отныне неизбежно выстраиваются вокруг тени собственного я. Иллюзия нарциссической самозамкнутости, или иллюзия глаза как источника взгляда является необходимым этапом в конституировании человеческой субъективности в череде очарований и неминуемых неизбежных разочарований все новыми образами. Видимый мир сооблазняет, завораживает, прельщает, приманивает, ослепляет глаз своими целостными формами. Через зримый образ другого, внешний и проецированный, ребенок присваивает себе свое тело, узнает себя как тело, овладевает им в воображении, получает господство над зеркальным образом. «Виртуальный субъект, отражение мифического глаза (т.е. другой, чем мы есть) находится там, где мы впервые увидели наше собственное я – вне нас самих, в человеческой форме» (7:187). Образ формы другого зрительно усваивается субъектом, опрокидывается внутрь. В этом движении опрокидывания человек узнает себя как пустую форму тела. В зрительном отношении к либидинально инвестированнному образу другого появляется возможность конституирования собственного я в череде пленений желанными зрительными образами, очеловечивающих мир. Однако ни один из этих образов не будет окончательным, что и позволит запустить все новое и новое пленение, конституирующее судьбу желания. Полная идентичность образу, совершенное слияние с цельным замкнутым образом, прилаживание к нему, как к пусковому механизму его репродуктивного поведения, имеет место в животном мире. Животное находится в плену Gestalt'a, попадает в ловушку зрительного образа, что и позволяет «животному отыскать своего особого партнера, подобно тому, как ключ отыскивает замочную скважину или замочная скважина – ключ» (7:194). В мире же человеческом единство образа само усматривается со стороны, в отчуждении и в предвосхищении, с другой точки зрения, с точки зрения другого.

Глаз – основа конституирования реальности, отношения к форме тела, к другому. Опыты, к которым прибегает Лакан «с перевернутым букетом и вазой», демонстрируют, что структурирование видимого мира зависит от положения глаза. «Для того, чтобы получился обман зрения, чтобы для глаза смотрящего установился мир…глаз должен занимать определенную позицию, он должен быть внутри конуса» (7:108). Именно это местоположение в мире символического или в мире речи позволяет обрести эту спасительную иллюзию присутствия на месте отсутствия, очаровывающий опыт приобретения видимого присутствия, обман ослепляющей завораживающей формы. Иначе глаз «не увидит то, что является воображаемым… Он увидит вещи в их реальном состоянии, лишенном иллюзий, т.е. всю поднаготную механизма: пустую вазу или цветы сами по себе, в зависимости от конкретного случая» (7:108). Лакан соотносит образ тела с воображаемой вазой, реальный букет цветов с «блуждающими влечениями и желаниями»: воображаемое включает реальное, вводя различия в одноообразный характер реальности и одновременно оформляет его, - «вот как могли бы мы представить субъекта до рождения его собственного я и возникновение этого последнего» (7:108)

Глаз попадается в ловушку зрительного образа, оказывается захвачен взглядом, отныне образ себя самого будет служить субъекту в качестве обрамления его восприятия мира. Отныне воображаемое отношение к другому будет разворачиваться между двумя полюсами – влюбленности, если другой становится объектом нарциссического инвестирования и ненависти, если другой являет собой фрустрацию субъекта его собственным образом, порождающем максимально разрушительное напряжение. Мираж игры взглядов, завороженности образом другого, присвоения себе его взгляда, видения себя глазами другого – поле, в котором разворачиваются интерсубъективные отношения. Появление глаз другого развертывает пространство, не являющееся привычной пространственностью, которое ускользает, дезинтегрируется. Мир оказывается похищен, центр мира смещен. Интерсубъективное измерение, в котором живет желание очень хрупко, нестабильно в силу вторжения, проникновения взгляда, взгляда объективирующего, взгляда перегруппирующего привычное пространство, взгляда похищающего мир, взгляда, придающего внешность и пространственность, отчуждающего от собственных возможностей и в то же время демонстрирующего бездну субъективности другого⁶. «Речь не идет о бегстве мира к ничто или за его пределы… Но кажется, что он пронизывается опустошающей дырой в середине своего бытия и что он постоянно течет в эту дыру универсума, течение и опустошающая дыра снова восстанавливаются, постигаются и закрепляются в объект» (10:279). По мысли Сартра, взгляд «не связан ни с какой определенной формой(!)». Более того, восприятие взгляда возможно только на фоне устранения исчезновения глаз: мы не сможем увидеть «их прекрасными или безобразными, различить их цвет. Взгляд другого скрывает его глаза… он шествует перед ними». Не глаза на нас смотрят всегда, а другой как субъект» (10:299) , субъект, под взглядом которого я объективируюсь. Лакан продолжает эти рассуждения: взгляд с которым я встречаюсь это взгляд воображаемый мной в поле Другого, это способ каким взгляд касается меня, способ каким субъект оказывается затронутым в своем бытии.

Особенно ярко игра взглядов в нарциссическом регистре проявляется в случае перверсивной маски желания⁷, желания которое по мысли Лакана, располагается на границе регистра признания. Перверсия существует на грани, рискуя опрокинуть нарциссическую завороженность, например, подсматривающего в замочную скважину вуайериста, пребывающего смотрящим, объективирующим других. Эта ситуация опркидывается в тот момент, когда он станет рассматриваться рассматриваемым, когда он представит себя рассматривающим другого, другого как объекта. Но тупиковость перверсивной игры взглядов в том и заключается, что другой его не интересует как объект. Сартр отмечает, что вуайерист почувствовав на себе взгляд, оказывается затронут в своем собственном бытии, в своем желании.

Пленение глаза взглядом, образом другого является необходимым этапом в конституировании субъекта. В то же время, нарциссический глаз слеп, мертв в очарованности самим собой, в двоичной зеркальной замкнутости на самом себе, в присвоении себе взгляда, взгляда интегрирующего и лежащего в основе перцептивного опыта, в присвоении места другого, в видении себя видящим. По мысли Лакана, в основе отношений между взглядом и тем, что хотят видеть, лежит, стратегия обмана, приманки. Иллюзия зеркальных игр заводит в нарциссический тупик, не знающий структуры, не знающий третьего элемента, тупик зеркального удвоения в нарциссическом очаровании и завораживании. Плотная видимая цельность формы очаровывает, не оставляя возможности узреть в ней дыры. В нарциссическом зеркальном пленении я вижу себя в другом месте, там, где я отсутствую. Удвоение места, его у-топичность, раздваивание субъекта, - я в месте и одновременно не в нем. Однако жизнь в иллюзии самотождественности, подобия, во власти чувственного, перцептивного зрения неизбежно обнаруживает провал, нехватку, нечто несимволизируемое, обнаруживаемое в ее основании.

И как раз отсюда, из этого несимволизируемого остатка, из провала, образ способен на нас смотреть.

3. Взгляд, тревожащий глаз

«Раскол, разлучающий в нас то, что мы видим, и то, что на нас смотрит неотменим» Д.-Д. Юберман

Форма, обладающая способностью смотреть на нас, тревожит, замутняет зрение, расстраивает способность спокойно смотреть: оче-видность видимого вдруг становится неочевидной. Что-то заставляет встревожиться, усомниться в глазе как источнике взгляда, как точке, в которой сходятся все линии. Иллюзорная гармоническая целостность видения нарушается, ассиметрия глаза и взгляда вновь становится явной: призрачность зеркального самоотражения, когда субъект видит самого себя видящим, когда взгляд присваивается собственному невидящему глазу и объявляет его мнимым источником, оказывается разрушенной. Завораживающая и манящая иллюзия, маскирующая неразрешимую антиномичность взгляда и глаза, иллюзия, ласкающая ослепляющая очаровывающая глаз, позволяющая не встретиться с взглядом, доселе присвоенным себе, не столкнуться с расколом, рождающимся «из смотрящего и того, на что он смотрит, из смотрящего под действием смотримого»⁸ (6:23), оказывается разоблачена. Это столкновение с моментом, «когда открывается полость, пробитая тем, что смотрит на нас, в том, что мы видим» (6:57). В лакановском смысле глаз, рассматривающий объект, относится к субъекту, в то время как взгляд - к объекту, он воплощает слепое пятно в поле видимого, и с этой точки зрения объект всегда уже смотрит на меня. Глаз тревожится при столкновении со зрительным образом, явившем собой неудачу, провал реперезентации, нечто, неподдающееся представлению, нечто ускользающее от выражения. Так, что-то встревожило Тони Смита⁹ при встрече с черным ящиком, после чего он потерял сон: «Бессоница торопилась словно в самом его желании объять ночь измерениями этого черного объема, озадачивающего, проблематичного, слишком маленького и слишком большого, но совершенно подходящего для открытия полости того, что на него смотрело в том, что он увидел» (6:73). Однако не только визуальная избыточность, но и разоблачаемое или разверзаемое отсутствие тревожит глаз: «Именно поэтому, говоря о женском половом органе, Фрейд назвал его головой Медузы – предметом, внушающим тот ужас, Abscheu, что и сопровождает переживание отсутствия как такового» (3:445). Это столкновение с местом, где форма разверзает пропасть пустоты или, наоборот, являет собой визуальную избыточность как своего рода монумент на месте отсутствия, где визуальная избыточность образа намекает на символическую нехватку и трудности представления.

Это переживание, по мысли Лакана, напоминает головокружение, тошноту, отвращение как «результат рассогласования оптических ощущений и ощущений двигательных». Что это как не рассогласование в воображаемом регистре, рассогласование приобретенного нарциссического единства тела?!¹⁰ Например, с такого рода опытом может столкнуться зритель перед скульптурами минималистского искусства. «Кубы Тони Смита способны придавать стать тому, что в другом месте конституировало бы исчезающий субъект: они вызывают взгляд, открывающий полость тревоги во всем, что мы в них видим». В скульптурах минималистского искусства «упорствуют пустоты», они «возвращают в игру опыт оставленности… Это-то и придает им способность упорно воздвигать перед нами пустоту – пустоту в качестве визуально вопроса, безмолвного, как закрытый (т.е. пустотелый) рот» (6:91).

Глаз тревожится столкновением с местом, которое вновь и вновь отсылает к опыту оставленности, к опыту утраты, к несимволизируемому остатку, к зиянию, к контрасту между избыточностью образа и невозможностью словесного представления. Эта катастрофа восприятия открывает нас ассиметрии взгляда и невидящего глаза, разверзает пропасть в иллюзорной видимости обладания собственным взглядом, раскалывает акт видения, разрушает прямую перспективу и представление о глазе как точке схождения мнимых линий, выталкивает из себя, крадет иллюзию самотождественности, делает отныне невозможной дальнейшую слепоту в отношении к бесконечности и неопределенности, ставит у пропасти обрыва смысла…

Объект всегда уже смотрит на меня с невидимой мне точки. Акт видения – это не действие машины, воспринимающей реальность как собрание тавтологических очевидностей. Акт показывания – это не акт показывания зримых очевидностей парам глаз, которые овладевают односторонним «даром видеть, чтобы односторонне им удовлетвориться. Показывать – всегда означает тревожить видение, в его акте, в его субъекте. Видение – это всегда операция субъекта, а значит, операция раскачиваемая, тревожимая, возмущаемая, открытая» (6:57). Это столкновение с местом, где «видеть означает терять, и где объект безвозвратной потери смотрит на нас».

Это место «тревожной странности» (das Unheimliche)¹¹», где то, что «имеет начало в давно известном и издавна привычном», «должно было оставаться тайным, сокровенным и выдало себя наружу» (11:266,268). Это столкновение с местом, где форма разверзает пропасть пустоты или, наоборот, являет собой визуальную избыточность, одинаково намекающих на символическую нехватку и трудности представления. Unheimliche –«прежде всего слово о взгляде (это латинское suspectus) и о месте (греческое ксенос, чужое); но и слово, двоякость которого будет в итоге проанализирована в отчетливо временных терминах: это «то, что восходит из глубины давно известного, давно знакомого» (11:215). Это нечто, когда-то бывшее родным, но так и не узаконенное, отброшенное за границу закона, преданное забвению, бездомное. Нечто когда-то бывшее родным, ставшее не-родным, не-уютным, не-привычным, приобретшее частицу НЕ, помещающее на границу бытия, конституирующегося ценой собственной утраты, ценой собственной смерти в движении до самого последнего предела, до самых последних границ, за которым исчезновение субъекта, его коллапс, крушение мира. Это столкновение с местом, отныне не скрытым, не-потаенным от взгляда, точнее от взгляда, ставшего чужим, от чужого взгляда¹², это «сумерки, вызывающие чувство неприятного страха»¹³. Это столкновение с местом, предъявившим глазу чужеродность присвоенного взгляда, его (чуже)странность(!).

Бельмо глаза как точка ослепления, скрывающая трещину, разрыв, визуальную пустоту/избыточность противящегося словесному представлению или как символическая рамка, которая уже вписана в рисуемую картину, становится прозрачным, опрокидывая веру в совершенный глаз, раскол становится осязаемым. То, что было предано забвению и находилось в тени метонимической завороженности, плена, случайным образом возвратилось, проявилось, выдало, предъявило себя, ввергая в нарциссическую катастрофу зрительного восприятия. Преданное забвению блуждает в поле исключенного, отброшенного в своем «никуда» и «нигде», иногда приоткрывая завесу забвения, бельмо глаза, обнажая мглу, где растворяется означающее, исчезает его контур.

Этот опыт ввергает в дезориентацию, дезидентификацию, десубъективацию, распыление субъекта. Субъект сталкивается с тем, что несопоставимо с повседневным опытом восприятия, зрение расстраивается. Этот опыт крадет иллюзию самотождественности. Этот опыт столкновения с визуальной чуждостью может иметь место в сновидении, как в случае со сновидением об инъекции Ирме¹⁴. «В этом образе смешивается и ассоциируется друг с другом все – начиная от рта и кончая половым органом женщины… здесь открывается перед нами самое ужасное – плоть, которая всегда скрыта от взоров, основание вещей, изнанка личины, лица, выделения во всей их красе, плоть, откуда исходит все, последняя основа всякой тайны, плоть страдающая, бесформенная, сама форма которой вызывает безотчетный страх» (9:222). Это явление образа, кошмарного, внушающего безотчетный страх, «поистине головы Медузы», являющимся «откровением чего-то воистину неизреченного, глубин этого горла, чья сложная, не поддающаяся описанию форма делает из него и пучину женского органа, этого первоначального объекта по преимуществу, этого источника всякой жизни, и прорву рта, поглощающего все живое, и образ смерти, где все находит себе конец» (9:235). После этой встречи с тем, «перед чем замирают все слова», с зевом рождающим и поглощающим, субъект распыляется, распадается, разлагается, исчезает, распластовывается в скидывании с себя коллажа из череды идентификаций, нарратив прерывается, видение, зрение оказывается встревоженным, субъект дезориентирован, мультиплицирован, распылен в трех персонажей сновидения: я не в этом месте, я в другом, отчужден и проецирован вовне, в образах идеального я, но и там нет меня. За распылением субъекта, его спектральным разложением, его исчезновением, упразднением, нарциссической катастрофой, - нет того, кто мог бы сказать я, нет глаза, остается только взгляд несуществующего себя, разложившегося себя, остается субъект вне самого субъекта. Остается только взгляд, взгляд, лишенный субъекта, взгляд, лишенный глаза. Угрожающий характер визуального опыта, как явление того, что было предано забвению, находилось в тени, в сокрытии, и должно было оставаться тайным, но случайным образом возвратилось, тревожит зрение, приводит в смятение, ввергает в дезориентацию, в потерю своего места-пространства, в потерю привычных границ внутреннее/внешнее. «Дезориентация – опыт, в котором мы уже не знаем точно, что перед нами, а что не перед нами, или не является ли место, к которому мы направляемся, тем самым внутри чего мы всегда заточены» (9:220). Здесь нет привычного противостояния, противопоставления, привычных границ внешнее/внутреннее, скорее это предстояние перед неопределимым, предстояние перед тем местом, где ломается стена бытия/не-бытия.

4. (Пред)(уже)виденное/ (Пред)изъятое

«То, что не признано, вторгается в сознание в форме увиденного» Ж.Лакан

Опыт дезориетации – опыт по ту сторону субъективного опыта, его историчности, опыт, связанный с исчезновением границ внутреннее/внешнее в сворачивании пространственно-временного измерения субъекта, в исчезновении субъекта/объекта. Процесс первичного полагания / выталкивания (Bejahung / Austossung) является основополагающим в конституировании человеческой субъективности, в построении первых границ внутреннее/внешнее. Внешняя реальность конституируется из уже-представленного, введеного внутрь: знак восприятия (Zeichen) как первая запись восприятий (Niederschrift) того, что оказалось введено внутрь, однажды воспринято или однажды увидено еще не несет в себе существования¹⁵. Это уровень первичного полагания или первичной символизации (Bejahung), в котором берет свое начало атрибутивное суждение, это изначальное условие возможности предстать в откровении бытия¹⁶. Процесс первоначальной символизации сохраняет «последствия вплоть до включения их в структурную организацию дискурса, ибо структурная организация эта, именуемая также интеллектуальной как раз и служит тому, чтобы в форме непризнания передать то самое, чем эта первичная символизация обязана смерти» (7:407). Содержимое следа восприятия может так и не стать достоянием символического, так и не стать суждением, не обнаружиться более в истории, представленной как то место, куда вновь возвращается то, что было вытеснено. Другими словами, содержимому может быть отказано в возможности историзации, или в означающем; это нечто может оказаться оставленным за пределами закона, символического. Этому событию может так и не найтись в истории места, и тогда прошедшее, уже случившееся признается никогда не существующим, обнаруживая свое безвременье и у-топичность или свой статус «никогда» и «ничто». Именно в этом зиянии пустоты, в неявленности бытию, в отторгнутости от первоначальной символизации Фрейд, а впоследствии Лакан и усматривали особый механизм, являющий собой то, что оказалось изгнано, отброшено¹⁷ (Verwerfung)¹⁸. Приставка Ver свидетельствует о полагании конца всякому проявлению символического порядка, об удалении, вынесении, изгнании за его пределы, о невозможности встроиться в субъективное измерение, об отбрасывании в пространственное «никуда» и временное «никогда». Отбрасывание (Verwerfung) не располагается на том же уровне что отрицание (Verneinung). Лакан обращает на это наше внимание в случае Человека-Волка. В данном случае «речь не идет о вытеснении»: «субъект о кастрации не желает ничего знать в смысле вытеснения»(7:411). «При этом не то чтобы он выносил какое-то суждение о ее существовании – просто он поступает так, как если бы ее не было вовсе» (7:411). Суждение о существовании так и не привходит для субъекта, «это нечто» пребывает внешним для субъекта, так и не став внутренним, не будучи символизированным, не будучи отпущенным в бытие.¹⁹ Ему не будет позволено существовать или явиться в бытие, отныне в символическом регистре ничто не говорит о присутствии «генитальной плоскости». Ничто не проявляется в регистре символического: для Человека-Волка не существует суждения (Bejahung) о существовании генитальной плоскости. Единственно, что может явиться - это след отторгнутого, изгнанного, отброшенного из символического регистра, который предстает в виде галлюцинации. Непризнанное вторгается в сознание в форме увиденного. По мысли Лакана, это непосредственное пересечение символического и реального регистров, без посредства воображаемого.

Символическая утрата, предстающая результатом отбрасывания, являет нехватку, которая предстает как подкладка существования, как основополагающая для любой явленности бытию. Бытие конституируется ценой собственной утраты, ценой собственной смерти. Или, другими словами, жизнь конституируется в утратах, потерях, запускающих движение обходными путями к окончательной потере – к смерти собственного я. Символ, в лакановском смысле, оказывается отторгнут от первоначальной символизации (Bejahung), «он образует то, что собственно говоря, не существует, и в качестве такового он вне-существует (ex-siste), ибо все существующее существует лишь на фоне предполагаемого отсутствия» (7), или бытие существует на фоне небытия, жизнь на фоне смерти, обретение на фоне утраты. Первовытеснение впоследействии парадоксальным образом обнаруживает свою «первоначальность без начала», в поисках основания символического построения. Именно поэтому процесс первичной символизации является первичным лишь в мифическом или логическом смысле смысле.²⁰ Первознак, первичный след обнаруживает свой изъян, свою дефектность постфактум, в непосредственном или «вторичном» вытеснении²¹, отсутствие содержимого, его изъятие недостаток или нехватка становятся ощутимыми только впоследствии. Событие, уже возымевшее место, парадоксальным образом являет собой измерение будущего в прошедшем или прошлого в будущем, обнаруживая зияние, пустоту, дыру, отсутствие связей в пространстве и времени субъекта. Задним числом осуществляется приговор событию, тому, что уже свершилось, возымело место в прошлом как событию не признаваемому в качестве такового, присваивается ему статус события исключенного, отброшенного из историчности субъекта, этим самым калечится прошлое и будущее. Дыра в символическом, место предизъятия, первовытесненное будет заполняться лататься затягиваться, «зашиваться» впоследействии, в собственном процессе вытеснения посредством нарративизации: в покрывающих воспоминаниях, в бредовых конструкциях или других симптоматических образованиях. Но она может впоследействии обнаружить изъятое содержание, свою дефектность в невозможности зашивания, в изъянах латания, восполнения обнаруживаемой нехватки, первичных записей, знаков восприятий, первичных полаганий. Отброшенное, лишенное статуса символического как то, что никогда не станет символическим, то, что оказывается непредставимым, вторгается извне, в навязчивом стремлении к возвращению, нарушая, потрясая, опрокидывая границы внутреннее/внешнее, тем самым, предъявляя свою отмежеванность от символического, свою чуждость символическому.

Вторгаемое неотличимо от действительного восприятия. Вспомним сновидение Человека-Волка: «Прошло довольно много времени, пока я убедился, что это был только сон – так естественно и ясно мне рисовалась картина» (12:172) или «после пробуждения сон долгое время казался явью, реальностью» (12:175). Фрейд отмечает, что «этому чувству реальности нужно придавать определенное значение. Оно убеждает нас в том, что нечто в латентном содержании сновидения имеет право считаться воспоминанием действительности, которое на самом деле имело место(!), а не только разыгралось в фантазии» (выделено мной, А.Ю.). Такой же явью предстает галлюцинация об отрезанном пальце Человека-Волка: «Вдруг я с ужасом заметил, что перерезал себе мизинец и он остался висеть на коже. Я не чувствовал боли, а только сильный страх… опустился на ближайшую скамью и остался сидеть, не в состоянии снова взглянуть на палец, и оказалось, что он был совершенно невредим» (12:212). Именно на чувство реальности обращает наше внимание Фрейд и в галлюцинации об отрезанном пальце, и в сновидении с волками и в случае с феноменом уже-виденного.²² Сближение с Реальным обнаруживает составляющие первовосприятий: «просматривается нечто вроде первичного отпечатка того, что собственно припоминается» (7:416). Лакан отмечает, что «всякое переживание внешнего мира имплицитно оносится к чему-то, уже воспринятому в прошлом. Это можно расширить до бесконечности - в некотором роде всякое воспринятое обязательно предполагает отнесенность к воспринятому ранее» (7:80). «Если под чувством реальности понимать тот «щелчок», что оповещает о воскрешении…забытого воспоминания, то чувство нереальности и чувство реальности представляеет собой одно и то же явление. Если второе воспринимается именно как таковое, то это происходит потому, что оно возникает внутри символического текста, образующего регистр припоминания, тогда как первое откликается на незапамятные формы, проявляющиеся на палимпсесте воображаемого, когда обрывающийся текст обнажает фундамент реминисценции» (7:417). Более того, «речь может идти только о действительности чего-то, что не известно» (7:175). Итак, сновидение намекает на какое-то событие, событие случившееся, имевшее место, но оставшееся неизвестным. Это чрезвычайно сложный момент в понимании фрейдовской конструкции, ведь отказ от теории травм делает бессмысленной оппозицию объективная/психическая реальность. В данной же логике рассуждений именно на ней Фрейд делает акцент.²³ Фрейд на протяжении всей работы настаивает на действительности события (!), конструируя следующую логическую связку: «действительное событие (относится к очень раннему возрасту) /разглядывание /неподвижность /сексуальные проблемы /кастрация/ отец/ что-то страшное» (12:177). По мысли Фрейда это событие действительно (!) имело место, но при этом осталось неизвестно! Событие-сцена, к которой ведут все ниточки анализа, и из которой «исходят все влияния», и которая проявляется на четвертом и пятом году жизни «не может быть ничем иным, кроме как репродукцией пережитой ребенком реальности. Потому что ребенок может, как и взрослый, продуцировать фантазии только при помощи каким-либо образом приобретенного материала» (12:191), выделено мной, - А.Ю.). Аналогичную логику рассуждений можно встретить применительно к феномену «deja vu»: «я полагаю, что называть ощущение «уже виденного» иллюзией несправедливо. В такие моменты действительно затрагивается нечто, что уже было раз пережито, только его нельзя сознательно вспомнить, потому что оно и не было никогда сознательным» (14:301, выделено мной, -А.Ю.). Итак, событие имело место, но событие оказывается бывшим ровно в той степени, в которой его никогда не было, этому событию настоящее отказывает в статусе про(ис)шедшего, историчного события, ведь оно никогда не найдет место в истории, в символическом пациента.

Говоря психоаналитическим языком, событие оказывается вписано на уровне знака восприятия (Zeichen) как первой записи восприятия (Niederschrift) или первичной символизации. Именно торение (Bahnung) прокладывает и открывает, проламывает, говоря словами Деррида «путеводную тропу». Фрейд отмечает, что нарочно избегает слова «воспоминание» сцены, говоря об «оживлении», но в то же время отмечая, что это «оживление имеет то же действие, как если бы это было настоящее переживание.²⁴ Сила желания реанимирующая, освежающая и проявляющая первичные следы восприятий²⁵ оживляет однажды увиденное, способствуя конструированию сцены из обломков, из «намеков».²⁶ Оживление этого зрительного образа «действует как свежее событие, как новая травма, как удар со стороны, аналогичный соблазнению» (12:231). Из хаоса следов восприятий оживает зрительное восприятие некогда увиденной сцены, образ замерший застывший, запечатленный, образ обездвиженный, не подверженный возможному словесному представлению. Думаю, что первосцена в значении визуального изображения, театральной инсценировки отнюдь не предстает в смысле хронологичной первичности, а скорее в смысле превалирующей и упорядочивающей структуры.

Фрейд подчеркивает, - речь идет о зрительном впечатлении, и при этом отмечает: «под последним я понимаю положение родителей, которое он видел, вертикальное – мужчины и звереподобное, согнутое – женщины» (12:180). Именно этот зрительный образ проступал сквозь картинку-иллюстрацию к сказке, «на которой волк был изображен в вертикальном положении с выдвинутой вперед задней лапой, протянутыми вперед передними и навостренными ушами» (12:180) и которой пугала его сестра. Именно этот зрительнвый образ проступил в сновидении сопровождающемся страхом об учителе «в виде льва, который с громким рыканьем приближается к его кровати», или в сновидении с чертом в черном одеянии, в вертикальном положении» (12:202). В ассоциативной связи между сновидением и первичной сценой сквозь материал истории, рассказанной дедом о дереве, волках, «бесхвостости» (в форме сверхкомпенсации в виде пушистых хвостов) (12:182) проступает первосцена посредством нехватающей выпавшей связки – предложения бесхвостого волка «взобраться на него»; эта связка и является ассоциативным мостиком связующим первосцену с рассказом деда.

Образ, извлекаемый из непроницаемых глубин памяти/беспамятства, образ перед которым замирает и костенеет слово, этот обездвиженный образ подобно немигающему взгляду приводит в замешательство, сталкивая с руинами чего-то родного, но так и не присвоенного, обретшего статус не-родного. То, что было изъято из символического, оттрогнуто, вновь возникает в Реальном, то, что было упразднено внутри вновь появляется вовне, не признанное вторгается ввиде галлюцинации, в виде увиденного, в виде Реального.

Нехватка символического, дыра в символическом латается, зашивается посредством привлечения других зрительных рядов: жуткая пугающая картина первосцены (ведь она заставляет признать реальность кастрации) предстает своего рода иероглифом, в который оказывается вплетен волк, стоящий на задних лапах из детских сказок. Работа сновидения латает брешь посредством превращения в противоположное (неподвижность волков, их прекрасные хвосты), но и это «средство уже не помогает и страх берет верх» (12:343). Более того, волк предстает белым, что ассоциативно связано с одной стороны с «белым постельным и нательным бельем» родителей, с «белыми овцами», непосредственно связанных с темой смерти²⁷, «ведь множество овец погибло от мора» (12:176). Смещение имело место также и в связке белые волки на ореховом дереве на белые деревья, «от того, что были облепелены гусеницами» (12:202). Сцена с Грушей латается, маскируется посредством покрывающего воспоминания о преследовании большой бабочки, «в результате чего им овладел ужасный страх перед насекомым, и он с криком убежал»²⁸ (12:216). Галлюцинация об отрезанном пальце латалась впоследствии покрывающим воспоминанием, в которое оказался вплетен нож²⁹ и которое он вспоминал «неоднократно, по различному поводу».³⁰

Обнажение утраченного, так и не символизированного ввергает в состояние психической анестезии (Psychische Anaesthesie)³¹ или психического торможения. Лакан обращает наше внимание на неспособность субъекта рассказать о случившемся в момент происшествия. Субъект затягивается в воронку безвременья, преодолев временную линейность в повторении некогда непризнанного, отброшенного, в возврате, казалось бы, преданного забвению прошлого… Субъект обнаруживает свою «нарциссическую несостоятельность». Угрожающий характер вторгаемого извне, представая в своей чужеродности, (ино)странности, бездомности, инородности, ввергает в опыт по ту сторону приемлемого, мыслимого, возможного, выводит, выталкивает из себя. Это предстояние перед неопределимым, не-представимым, перед неизбежными отбросами конституирующегося бытия. Возврат изгнанного во внешнюю тьму «ничейной» земли, землю внезаконья, видение виденного приводит к оцепенению, указывая на нечто неизреченное, сопровождается парализующим страхом, ужасом, потрясением первичных границ внутреннее/внешнее. Потрясение, коллапс внешнего мира перед лицом чуждости вторгаемого, ввергает в нарциссический коллапс, катастрофу, в стирание границ бытия не-бытия, границ, структурирующих субъект.³²

В случае Человека-Волка Фрейд подчеркивает, что наиболее сильное впечатление на него произвело напряженное внимание, с которым на него глядели волки. Единственным действием в сновидении явилось распахивание окна: «волки сидели спокойно без всякого движения на ветках дерева справа и слева от ствола и глядели на меня» (12:172). Где субъект – в точке видящего глаза или во взгляде, устремленном к месту его предполагаемого нахождения?! Фрейд отмечает: «внимательное разглядывание приписываемое в сновидении волкам оказывается нужно перенести на него самого»(!) (12:177). Бытие в качестве рассматривающего, смотрящего оборачивается бытием в качестве рассматриваемого, субъект становится объектом, - объектом ускользающим. Распахивание окна, которое по мысли самого сновидца означает «вдруг открываются глаза», пристальный напряженный взгляд волков: «как будто все свое внимание они сосредоточили на мне» (12:172) не что иное, как столкновение со своим взглядом, взглядом несуществующего себя. В неподвижности волков, в отсутствии движения, в замирании мига свидетельство остановки времени, его исчезновение. В оцепенении субъекта, в столкновении с взглядом несуществующего себя - сведение «на нет» субъекта, его исчезновение, коллапс. Распахиваемые окно/глаза позволяют встретиться глазу со своим же собственным взглядом, взглядом спокойным, сосредоточенным, напряженным.³³ Взгляд вновь отчуждается от глаза, более не присваивается им, более не приписывается глазу. Возвращение того, что лишено места из места, которое так оказалось не узаконенным, существующим вне закона, лишенным символического статуса вновь являет ассиметрию глаза и взгляда, их иллюзорное нарциссическое единство, своего рода триумф взгляда над глазом.

5. Глаз (раз)очарованный/ видящий

Как-то раз…
Ночь. Балкон. У балкона человек точит бритву. Он смотрит на небо и видит сквозь стекло… Легкое облачко, приближающееся к полной луне. Потом – лицо девушки. Ее глаза широко раскрыты. К глазу подносится лезвие. Облачко проплывает перед луной. Лезвие рассекает глаз. Л.Бунюэль «Андалузский пес»

Акт видения начинается с разреза глаза, с его смерти. Глаз, осененный знаком смерти видит нечто, что не дается естественному зрению. Чары воображаемого пленения цельными формами рушатся, обнаруживая чревоточину этого мира, обнаруживая не-бытие, на фоне которого и оказалось возможно бытие. Отныне это взгляд не интегрирующий, не обладающий, не приобретающий, не ощупывающий, это скорее взгляд проникающий, уничтожающий, взгляд который невозможно приписать какому-нибудь индивиду или глазу. Это утрата визуальной достоверности, когда становится видимым отсутствующее, обнажается пустота, раскол, зияние, несходство, немота за репрезентацией. Нарциссический глаз не знает смерти, он мертв так и не узнав ее, мертв в нарциссическом замыкании и в опьяненности цельными формами. «Если субъект кончает тем, что начинает верить в собственное я – это само по себе настоящее безумие (9:354).

Жизнь не знающая смерти слепа, она не подозревает о своей же собственной мертвости. Освобождение от диктата образа, от метонимической завороженности позволяет вмешательство третьего элемента. Впрочем, оптический порядок неизбежно структурируется порядком языка, настройка оптического механизма требует вмешательства символического.³⁴ Сюрреалистический разрез глаза, предписывает нас отказаться от своего органа зрения, отныне зритель видит глазами другого, занимая место, предписанное другим.³⁵ Третий элемент позволяет выйти из тупика нарциссического подобия, уйти от тождественности, от подобия, за порог видимого, чувственного, за порог представления, за порог взгляда перцептивного. Глаз становится видящим, отказываясь от самого себя, превзойдя собственный предел зрения, собственную границу перцептивного опыта. Видящим глаз может стать, приняв собственное ослепление, отказавшись от самого себя, став безымянным, уничтожив собственное бельмо. Бельмо на глазу, скрывающее визуальное не- бытие, прикрывающее нечто, неподдающееся представлению, то, что может предъявить чужеродность собственного взгляда, вернуть взгляд как объект субъекту желания, предъявить антиномию глаза/взгляда.

Жуткое заставляет отказаться от иллюзии присвоенного взгляда, предъявляя его чужеродность глазу. Жуткое возникает с представлением о похищении глаз, их отсутствии. Мотив Песочного человека, воплотившийся в адвоката Коппелиуса, бросающего в глаза горсть пылающих угольков, бродячий итальянсктий оптик Коппола, похитивший глаза у самого Натанаэля и вставивший их в деревянную куклу вызывает жуткое чувство.³⁶ Фрейд отмечает, «психоаналитический опыт напоминает нам о том, что детей ужасает страх повредить глаза или лишиться их. У многих взрослых сохраняется эта боязнь, и они не опасаются утраты никакого другого органа так сильно, как органов зрения. Ведь по привычке можно сказать: нечто хранят как зеницу ока» (11:270). Страх лишиться глаз – страх за нарциссическое единство тела, за глаз плененный, завороженный, позволяющий собрать фрагментарное тело в единый образ, позволяющий создать противовес влечениям к смерти, уйти на окольный путь к смерти. Хранить зеницу ока, хранить то, что обеспечивает собирание тела в единый зрительный образ. Но психоаналитический взгляд позволяет понять, что боязнь за глаза, боязнь перед слепотой является зачастую заменой страха кастрации. Часто «не воздают должного замещающей связи между зрением и мужским членом, обнаруженной в фантазии и в мифе, и не способны оспорить впечатление, что особо сильное и смутное чувство возникает как раз из-за угрозы лишиться полового члена и что это чувство лишь заменяет представление об утрате другого органа» (11:271).

Итак, страх перед ослеплением, страх пред кастрацией, страх перед расчлененным телом, - страх за обретенное нарциссическое бытие. Не случайно жуткое чувство вызывают «оторванные члены, отрубленная голова, отделенная от плеча рука» (11:277). В основе страха кастрации лежит нехватка. «Взгляд предстает нам не иначе, как в форме некоей странной, произвольной случайности – случайности, символизирующей собой то, во что наш опыт, на горизонте своем упирается – того упущения, той нехватки, что ложится в основу страха перед кастрацией» (4:85).

И подобно тому как стать глазом видящим возможно приняв ослепление, субъективное устроение возможно только через принятие кастрации.

По мысли Лакана, логика кастрации или переход от альтернативы «быть или не быть» (быть фаллосом матери, отождествлять себя с воображаемым объектом желания матери, выполнять функцию воображаемого объекта) к «иметь или не иметь» возможно только через признание кастрации. Ведь, «чтобы иметь фаллос, необходимо прежде признать, что иметь его не возможно, так что возможность оказаться кастрированным абсолютно необходима субъекту для усвоения того факта, что он обладает фаллосом» (3:214). Признание кастрации явялется необходимым условием вхождения в мир символического, необходимым элементом устроения человеческой субъективности, человеческого желания в идентификационных знаках отличия, полученных от Другого. Переход от «быть воображаемого к «иметь» символическому возможен через печать закона: закона наложенного на тело матери, на телесность, на чувственность, на желание, направленное на мать. Эта печать – в отцовской метафоре, в заступлении отца в качестве означающего или символа на место материнского означающего. Субъект вписывается в существующее только ценой кастрации. Кастрация связана с эволюцией, созреванием желания у человека, это связь желания с означающим или с тем, что Лакан называл меткой или клеймом желания.

Это движение от первых набросков субъективации в статусе субъекта под-лежащего³⁷, подчиненного, подданного в функции воображаемого или метонимического объекта желания матери к субъекту в подлинном смысле слова, к субъекту, получившему свое место в порядке символического, получившему доступ в мир означающего, доступ к своему желанию.

Впрочем, «…похоже, что до сих пор еще не удалось исчерпать все, что может дать нам оптика» (7:103).

Ставлю все же точку, точку в изложенной истории рождения субъекта… Точку в движении от первых набросков субъективаций в череде воображаемых отчуждений и все новых пленений, очарований в вечном поике навсегда утраченной полноты бытия, к череде символических кастраций, увековечивающих путь желания, узаконивающих его место в бесконечном метонимическом подстегивании … Понимаю всю иллюзорность любого завершения, любой границы в этой истории. Ведь предел один - он задается точкой возможного предстояния субъекта перед бытием, перед смертью, перед абсолютным господином. Пути движения до конца, до предела, к единственной цели - к смерти через узловое событие перехода от «быть» к «иметь» различны. Существуют различные стратегии того, как состояться в качестве субъекта, как предотвратить крушение желания. Можно, например, обрести видимость опоры желания в Другом как в случае истерии, жить отсрочкой, не принимая своего бытия-к -смерти, страшась встречи со своим желанием, как в случае невроза навязчивости, желание Другого может остаться недоступным непроницаемым несимволизированным как в психозе… Это структурно различные эффекты означающего в субъективном устроении, в устроении судеб желания. Рождение субъекта отмечено печатью Другого, в свою очередь отмеченного и обусловленного условиями которые накладывает на него речь. Эффект предвосхищения последнего означающего в цепочке означающих открывает не только возможность ее завершить, но прежде всего перспективу ретроактивности, обратного действия, хотя бы поэтому ставить точку в этой истории нельзя. Три такта Эдипа, описанные Лаканом, – это три логических (!) такта превращения фаллоса из воображаемого объекта желания матери в символический, узаконивания запрета на материнское тело, на воображаемую идентификацию с объектом желания матери. Это три логических такта привхождения запрета на образ³⁸, запрета на чувственный мир, на детскую сексуальность.

Во время написания этого текста меня не покидало одно яркое детское зрительное впечатление, сплетающееся в единый иероглиф из насыщенных оттенков карминового красного, являющего собой причудливый ритм узоров на старом персидском ковре. Таинственные знаки прошлого создавали напряжение, не давали покоя… В их наличествовании мир открывался с иной стороны, со стороны присутствия невидимого. Несовпадение видимого, изображаемого с образом таимым, отсутствующим, присутствие невидимого в видимом расстраивало детское зрение, будоражило, ввергая в понимание всей иллюзорности видимого, обманчивость не давала покоя, тревожила зрение… Простая плоскость открывала иное трансцендентое ноуменальное, наталкивала на границу видимого, влекла, волновала, мучала… Печать запрета на естественный привычный образ в сложных ритмах, в движении, в перетекании одного знака в другой таила и одновременно являла бездну, трещину, разрыв с миром природным, чувственным. Знаки, таящие образ, рождали неимоверное, жгучее любопытство в стремлении приблизиться хотя бы немного к пониманию удивительной тайны, запрета на образ…

Следы зрительного впечатления вновь оживают, предстают в своей яркости, контрастирующей с выжженной блеклой поверхностью ковра, распыляются во множество ассоциативных связок, метонимических осколков, вновь обнаруживая бесконечную власть повторения в судьбе желания…

Литература

1. Деррида Ж. Фрейд и сцена письма // Письмо и различие СПб.: Академический проект, 2000.
2. Фрейд З. Толкование сновидений Обнинск: Титул, 1992.
3. Лакан Ж. Образования бессознательного (1957/1958) М.: Гнозис-Логос, 2002.
4. Lacan J. Les quatre concepts fondamentaux de la psychanalyse Editions du Seuil, 1973
5. Фрейд З. Три очерка по теории сексуальности.// Психология бессознательного. М.: Просвещение, 1989.
6. Юберман Диди-Ж. То, что мы видим, то, что смотрит на нас. СПб.: Наука,2001.
7. Лакан Ж. Работы Фрейда по технике психоанализа. М.: Гнозис, 1998.
8. Фрейд З. Влечение и их судьба // Основные психологические теории в психоанализе. СПб.: Алетейя, 1998.
9. Лакан Ж. «Я» в теории Фрейда и в технике психоанализа (1954/55). М.: Гнозис, 1999.
10. Сартр Ж.П. Бытие и ничто. М.: Республика, 2000.
11. Фрейд З. Жуткое // Художник и фантазирование. М.: Республика, 1995.
12. Фрейд З. Случай Человека-Волка (Из истории одного детского невроза) // Человек-Волк и Зигмунд-Фрейд. Киев: Port-Royal, 1996.
13. Фрейд З. Психопатология обыденной жизни // Психология бессознательного. М.: Просвещение, 1989.
14. Мазин В. «Переводы Фрейда» «Вестник психоанализа, 1999, №1(7), с.187-201.

Примечания

• 1Можно даже добавить, - напряженного смотрения. Фрейд отмечал, что немецкое слово Lust означает не только удовольствие, но и напряжение. (Ich habe Lust – я хотел бы, чувствую необходимость). // Фрейд З. Три очерка по теории сексуальности. Психология бессознательного. - М.: Просвещение,1989. С.178. Чаще Schaulust, переводят как удовольствие от подглядывания
• 2«Из моего исследования детского возраста здоровых и нервнобольных людей я должен заключить, что влечение к разглядыванию может явиться у ребенка как самостоятельное сексуальное проявление». // Там же, с.164.
• 3«При удовольствии от подглядывания и эксгибиционизме глаз соответствует эрогенной зоне». // Там же, с.147.
• 4Фрейд отмечает, что понятие «красивого» коренится в сексуальном возбуждении и «первоначально означает возбуждающее сексуально». При этом Фрейд, прежде всего подчеркивает визуальный аспект, говоря о прелести. // Там же, С.138, 176.
• 5Случай М.Кляйн подробно разбирается в первом семинаре Лакана.
• 6Другой по мысли Сартра «есть тот, кто на меня смотрит» и с того момента как я чувствую на себе взгляд другого «мною владеет другой; взгляд другого формирует мое тело … видит его таким, каким я никогда не увижу. Другой хранит секрет – секрет того, чем я являюсь» // Сартр Ж.П. Бытие и ничто. М.: Республика, 2000,с.380. Я приобретаю внешность под взглядом другого.
• 7По мысли Лакана, «перверсия и представляет собой единственный путь исследования возможных для человеческой природы способов существования – это «внутренний надрыв, зияние, сделавшие возможным проникновение в надприродный мир символического», являющий особую трещину человеческого бытия. // Лакан Ж. Работы Фрейда по технике психоанализа. М.: Гнозис, 1998, с.287.
• 8Д.-Д. Юберман призывает обратиться к ситуации «того, кто оказывается лицом к лицу с могилой, того, кто стоит перед ней и смотрит на нее». Именно эта ситуация осязаемо демонстрирует раскол зрения. С одной стороны, перед смотрящим предстает избыточность, полнота и оче-видность объема каменной массы, «более или менее геометрическая, более или менее фигуративная, более или менее густо покрытая надписями», с другой речь идет о столкновении с пустотой, с опустением, которое касается «судьбы тела, похожего на мое, но лишенного жизни, речи, движений, способности поднять на меня глаза». В этом опыте могила «смотрит на меня, пронизывает до самых недр – и, кстати, тем самым расстраивает мою способность просто, спокойно смотреть на нее – в той самой мере в какой показывает мне, что я потерял то тело, которое она сокрывает в своей глубине» // Юберман Диди-Ж. То, что мы видим, то, что смотрит на нас. СПб.: Наука,2001, с.17.
• 9В «черных кубах» Тони Смита усматривают предтечу минималистского искусства.
• 10Это переживание Лакан сравнивает также с «чувством метафизического головокружения – головокружения, которое человек изредка испытывает, задумываясь о понятии бытия самого по себе, бытия, лежащего в основе всего, что есть»// Лакан Ж. Образования бессознательного (1957/1958). М.: Гнозис-Логос, 2002,с. 447.
• 11Такой перевод фрейдовского das Unheimliche встречается во французских переводах: inquietant etrangete. Интереснейший комментарий по поводу возможных переводов и невозможности перевода этого слова см. Мазин В. Между жутким и возвышенным. КабинетЕ. СПб.: Инапресс, 2000.
• 12Heimliche- «из родного… скрытое от чужого взгляда» // Фрейд З. Жуткое Художник и фантазирование. М.: Республика, 1995, с.268. Интересно, что одно из значений «heimliche», которое приводит Фрейд: «оставаться скрытым, так что другим об этом или из-за этого непозволительно знать: это от них хотят скрыть», «потаенное место»// Фрейд З. Жуткое Художник и фантазирование. М.: Республика, 1995, с.267.
• 13Одно из значений «heimliche» которое приводит Фрейд и которое совпадает с противоположностью «unheimliche» // Фрейд З. Жуткое Художник и фантазирование. М.: Республика, 1995,с.267.
• 14«Я подвожу ее к окну, смотрю ей в горло. Она слегка противится, как все женщины, у которых вставные зубы… Рот открывается, и я вижу справа большое пятно, а немного поодаль странный нарост, похожий на носовую раковину; я вижу его сероватую кору» // Фрейд З. Толкование сновидений. Обнинск: Титул,1992.
• 15О различных системах записи в психическом аппарате см. 52 письмо Фрейда Флиссу (6.12.1896).
• 16По мысли Лакана, «чтобы у субъекта было нечто, что можно было бы в этом смысле знать, это нечто должно было бы прежде так или иначе явиться на свет первоначальной символизации»// Лакан Ж. Работы Фрейда по технике психоанализа. М.: Гнозис, 1998, с.406.
• 17В 1956 году Лакан переводит Verwerfung как «forclusion».
• 18Рассмотрение механизма отбрасывания (Verwerfung) касается фундаментального для психоанализа вопроса о внутреннем/внешнем. Этот вопрос пронизывает все пласты метапсихологии Фрейда, а его осмысление требует задействования практически всех понятий психоаналитического дискурса, заставляя вновь и вновь возвращаться к новым точкам зрения, к новым ракурсам, вскрывающим всю сложность данного вопроса. Например, осмысление данного вопроса предстает не возможным без не менее сложного в психоанализе понятия «испытания реальности», разработка которого не давала Фрейду покоя всю жизнь, начиная с «Набросков научной психологии» (1895) и кончая фундаментальной для психоанализа работой «Отрицание» (1925). В свою очередь разграничение внутренних и внешних стимулов, представлений и восприятий связано с другой фундаментальной и для философии и для науки всего 20-го века оппозиции субъект-объект. Психоанализ вновь задается вопросами: как привходит для субъекта «внешний» мир, что такое объект в контексте психической реальности – единственной главенствующей реальности в психоанализе, что такое внешний мир вообще, каково струтурное различие ухода от реальности при неврозе и психозе, в чем особенности конституирования субъективного измерения, рождения внешнего мира во множестве и различиях объектов?! Это вопросы скорее онтологических метафизических горизонтов, вопросы о границах человеческого существования, к которым очень близко подходит психоанализ. В то же время, очевидно, что притом, что все перечисленные вопросы тесно связаны между собой, в то же время каждый из них остается уникальным и самобытным, имеющим отношение не только к психоанализу, но и к другим областям знания.
• 19В 1925 году Фрейдом в работе «Отрицание» поднят сложнейший и фундаментальный вопрос о происхождении внутреннего/внешнего. Конституирование реальности, расположенной вовне, осуществляется посредством суждений о существовании, поскольку реальность уже оказывается представленной благодаря суждениям атрибуции. Суждения атрибуции, которые говорят на языке «древнейших, оральных побуждений»: «это я хочу кушать или хочу ввести в себя, а это я хочу выделить из себя», т.е. «все хороше интроецировать, а все плохое отбросить от себя прочь» – конституируют первое различение внутреннего внешнего, себя и чужого. В случае с суждениями существования «речь не идет уже больше о том, должно ли нечто воспринятое быть принято в Я или нет, а о том, может ли нечто, существующее как представление в Я, быть вновь найдено в восприятии» // Фрейд З. Отрицание // Психоанализ и культура. Леонардо до Винчи. СПб.: Алетейя, 1997.
• 20Лакан отмечал: «Создание символа следует мыслить как момент скорее мифический, чем генетический» // Лакан Ж. Работы Фрейда по технике психоанализа. М.: Гнозис, 1998, с.406.
• 21В 1915 году в работе «Вытеснение» Фрейд выделяет различные этапы процесса вытеснения: первовытеснение, вытеснение в собственном смысле слова и возврат вытесненного. Очевидно, что рассмотрение этих этапов возможно только в рамках логического времени (!) с учетом механизма последействия.
• 22Лакан определяет феномен -«deja vu» как воображаемое эхо «возникающее как элемент реальности, который принадлежит тому пределу ее, где он оказался отторженным от символического» // Лакан Ж. Работы Фрейда по технике психоанализа. М.: Гнозис, 1998, с.417.
• 23Впрочем, сам Фрейд отмечает, что «старая теория травм, построенная на впечатлениях из психоаналитической терапии, вдруг опять получила свое значение»// Фрейд З. Случай Человека-Волка (Из истории одного детского невроза).Человек-Волк и Зигмунд-Фрейд. Киев: Port-Royal, 1996, с.220.
• 24Более того, по мысли Фрейда эти сцены репродуцируются в лечении – поскольку хватает до настоящего времени моего опыта – не как воспоминание, они – результаты конструкции». // Фрейд З. Случай Человека-Волка (Из истории одного детского невроза). Человек-Волк и Зигмунд-Фрейд. Киев: Port-Royal, 1996.с.187.
• 25Здесь уместно понятие нагрузка (besetzung).
• 26Фрейд говорит о нескольких желаниях: помимо «желания дня, чтобы скорее уже наступило Рождество, присоединяется «более и глубокое непрекращающееся в то же время желание сексуального удовлетворения от отца», которое «заменяется желанием снова увидеть то, что тогда произвело такое сильное впечатление» // Фрейд З. Случай Человека-Волка (Из истории одного детского невроза). Человек-Волк и Зигмунд-Фрейд. Киев: Port-Royal, 1996,с.343.
• 27Одно из детских воспоминаний Человека-волка связано с мором среди овец, большие стада которых разводились недалеко от имения.
• 28Фрейд отмечает, что страх в сцене с Грушей присвоен этой сцене впоследствии или впоследействии, через понимание возможности кастрации.
• 29«Нож, который ему дядя действительно привез, был, согласно его точным воспоминаниям, именно тот самый который встречался в долго подавляемом рассказе»// Фрейд З. Случай Человека-Волка (Из истории одного детского невроза) // Человек-Волк и Зигмунд-Фрейд. Киев: Port-Royal, 1996, с.160.
• 30«Когда дядя уезжал, он спросил меня и сестру, что нам привезти. Моя сестра пожелала книгу, а я – перочинный ножик»// Там же.
• 31Понятие, встречающееся в работе Фрейда «Скорбь и меланхолия».
• 32«Перед нами явление образа, который внушает ужас, воплощая и соединяя в себе все то, что по праву можно назвать откровением Реального в самом непроницаемом его существе, Реального не допускающего ни малейщего опосредования, Реального окончательного – того объекта, который собственно, больше и не объект уже, а нечто такое, перед лицом чего все слова замирают, а понятия бессмысленны». // Лакан Ж. «Я» в теории Фрейда и в технике психоанализа (1954/55). М.: Гнозис, 1999,с.235.
• 33Фрейд отмечал, что пациент «всегда подчеркивал, что два момента сновидения произвели на него самое сильное впечатление, во-первых - полное спокойствие и неподвижность волков, и, во-вторых, напряженное внимание, с которым они на него глядели»// Фрейд З. Случай Человека-Волка (Из истории одного детского невроза). Человек-Волк и Зигмунд-Фрейд. Киев: Port-Royal, 1996.
• 34Во второй оптической схеме Лакана настройка видимого осуществляется посредством голоса другого.
• 35Впрочем, еще задолго до сюрреализма такой прием имел место. Вспомним неоднократно встречающуюся ссылку Лакана на полотно Гольбейна «Послы», череп на котором можно увидеть лишь заняв определенное предписанное место, под определенным углом зрения.
• 36Интересна ссылка, сделанная Фрейдом с упоминанием м. Ранк «coppo означает глазница»// Фрейд З. Жуткое // Художник и фантазирование. М.: Республика, 1995,с.270 или, другими словами, место глаза.
• 37Субъект подлежащий – понятие Лакана применительно к субъективации на первом такте Эдипа.
• 38Запрет переводит воображаемый объект желания матери в символический план – отныне это объект уничтоженный, запрещенный. Различные эффекты этого запрета: увиденное глазом, например, может быть непризнано, как в случае с механизмом отказа от реальности (Verleugnung), может так и не найти места в символическом устроении субъекта, вторгаясь извне, привходя в своей чужеродности как в случае с механизмом отбрасывания (Verwerfung), увиденное может сопровождаться отрицанием (Verneinung) (вспомним пример, приводимый Фрейдом, когда пациент говорит: «фигура в сновидении – это точно не моя мать»).