Статьи

Введение

В 1920 году Фрейд в работе «По ту сторону принципа удовольствия» называл вопрос о пространстве и времени «вопросом, который заслуживает самого основательного изучения». Фрейд отмечал: «Кантовское положение, что время и пространство суть необходимые формы нашего мышления, в настоящее время может под влиянием известных психоаналитических данных быть подвергнуто дискуссии. Мы установили, что бессознательные душевные процессы сами по себе находятся «вне времени». Это, прежде всего, означает то, что они не упорядочены во времени, что время ничего в них не изменяет, что представление о времени нельзя применить к ним. Это негативное свойство можно понять лишь путем сравнения с сознательными психическими процессами. Наше абстрактное представление о времени должно почти исключительно зависеть от свойства работы системы восприятие-сознание (В-Сз) и должно соответствовать самовосприятию этой последней … Я знаю, что эти утверждения звучат весьма туманно, но должен ограничиться лишь такими намеками» (10:398). Пять лет спустя в «Заметке о волшебном блокноте» Фрейд отмечал: «прерывистый модус работы системы В-Сз лежит в основе представлений о времени (31:279). Интересную мысль Фрейда можно встретить в «Заметках на полях»: «Пространственность-это, возможно, проекция протяженности психического аппарата. Никакой другой вывод не представляется правдоподобным. На место априорных условий Канта встают априорные условия нашего психического аппарата. Психика имеет протяженность, хотя и не ведает об этом» (11:525). В то же время, при «весьма туманных», по словам самого Фрейда, размышлениях о фундаментальности проблемы пространства и времени в психоанализе, и нередких намеках на переворот кантовского видения, специальных работ Фрейда, посвященных этой проблеме нет. Можно говорить об имплицитном содержании аналитики пространства и времени в работах Фрейда. В попытках прояснения вопроса о том, что это за «известные психоаналитические данные», переворачивающие кантовское видение, о чем не раз писал Фрейд, и родилась данная работа.

1.Пространство в психоанализе

«Психика имеет протяженность,
хотя и не ведает об этом» З.Фрейд Заметки на полях

1.1. От организма к телу

«Родиться – это значит наряду с другими характеристиками, занять свое место» (1:499), свою пространственную определенность. Это пространственная определенность нашего организма, вначале ощущаемого раздробленным и фрагментарным. Это пространство с момента рождения неоднородно, в нем существуют «неровности», «узлы», «складки», «морщины» - суть сгущения, - своего рода эрогенные зоны. Ощущение целостности пространства тела появится позже. Конституирование своей телесности возможно лишь посредством различения от внешнего: «то, что включается вовнутрь, отличается от того, что отброшено в процессе исключения и проекции» (3:107). Осознание своего Я, границ между собой и внешним миром - не есть некая данность, совпадающая с границами нашего организма. «Я - в первую очередь нечто телесное: оно выступает не только как поверхностное образование, но и как проекция некоей поверхности... Я может рассматриваться одновременно и как психическая проекция поверхности тела и как поверхность психического аппарата» (19:87). При переходе от аутоэротизма к первичному нарциссизму в представлениях Фрейда или от первичного «комплекса разделения» к «стадии зеркала» в представлениях Лакана происходит конституирование субъектом целостного единого телесного пространства из фрагментарного и «раздробленного образа тела», - из организма рождается тело, образ увязывает тело с субъектом. Нежность прикосновений, мелодичность голоса, запахи, взгляд, тело другого, его образ позволяют осуществить первые наметки последующей захваченности человеческим обликом, помогают ощутить ребенку самый первый, еще мозаичный и дискретный набросок телесности, его предварительный контур, своего рода «край» внутреннего-внешнего. «Всякий извне данный обрывок тела должен быть мною пережит изнутри и только этим путем он может быть приобщен ко мне, к моему единственному единству» (4:69). Материнский обьект дает опыт определения границ тела младенца. Тело другого предстает как необходимость в конституировании собственной телесности. Разрыв симбиоза, сопровождающийся тревогой и беспокойством по поводу утраты единства, толкает на поиск замещающего обьекта. Он будет найден - в плененности захваченности и зачарованности собственным образом. Актом присвоения образа в зеркале, пришедшего извне, его узнаванием подтверждается телесное пространство, которое станет основой для конституирования пространства психического. Из паралитика, «который без посторонней помощи способен лишь на движения некоординированные и беспомощные», который зачарован и пленен «устремленным на него взглядом, взглядом невидящим» (5,с.76), в акте со-образования с ним, рождается человек, появляется возможность конституирования человеческой субъективности. Это очень тонкий процесс. Субъект улавливает свое единство, собирает его в зеркальном образе или в образе другого. Разложенный, фрагментированный, расчлененный, отрешенный, анархичный субъект вбирается в себя образом другого. Субъект оказывается «пойман на наживку пространственной идентификации», образом зеркальным, пришедшим извне, а потому отчуждающем, внешнем. И в то же время реальный утраченный обьект, приносивший удовлетворение конституируется в представлении, т.е. изнутри. Это то, что помогает наметить первые наброски отграничения внутреннего от внешнего. Это основа – суть матрица последующих идентификаций, их возможностей. Это то, что запускает воображаемую, фантазматическую жизнь, механизм представления. Отныне этот образ будет манящим, влекущим центром притяжения, создающим напряжение, и в то же время отчуждающим, разрушительным, вселяющим ужас. Ведь первоначально беспомощное человеческое существо увидит целостную форму как мираж, как блуждающую тень, как похищенный образ себя самого – лишь во вне. Воспринятый извне образ себя будет всегда недостаточен. По мысли Лакана, идеальное единство никогда не достигается им и в каждое мгновение ускользает от него. Человек никогда не будет удовлетворен этим плененным образом, ведь за ним кроется слишком тягостное переживание – потеря симбиотического единства, того единства, которое оказывается безвозвратно утеряно для человеческого существа. Отсюда стремление расширить границы посредством трансцендирования, выхода из своих границ в череде идентификаций – все того же стремления вобрать в себя чужое пространство, присвоить его.

Пустое пространство сформировано утратой обьекта, потерей симбиотического единства, символической кастрацией в лакановском понимании. Пустое пространство задает место символического заместителя. Кастрация предстает как опустошение пространства, изьятие его полноты, как лишение, как оставление «выметенного» дочиста пространства - пространства метафизического.¹ Конституированное телесное пространство позволяет избежать столкновения с пустотой, бездной, тьмой – суть заменой так и не конституированного замещающего обьекта. Если не произойдет новое заполнение оставшейся пустоты, дыры в психическом, не будет найден новый символический заменитель утраченному, то «опустошенное пространство» окажется «черной дырой» вневременья, не-бытием, бездной, при заглядывании в которую всякий раз будет возникать цепенящий страх, ужас, станет трудным комфортное сосуществование с нею. «На вопрос «где вы находитесь?» шизофреники неизменно отвечают: «я знаю, где я, но не ощущаю себя в том месте, где я нахожусь» (20:114). При этом пространство предстает как «некая пожирающая сила», оно «преследует их, окружает и поглощает их как огромный фагоцит, в конце концов встающий на их место» (20:114). Тело так и не выделилось из окружающего пространства, среда и организм остались неразличимы. И тогда «человек переходит границу своей телесной оболочки», становится «частью черного пространства, где нет места для вещей. Он уподобляется, но не какой-то конкретной вещи, а просто уподобляется», происходит процесс «обезличивания через слияние с пространством» (20:114). Пустое пространство требует возможности впускания. Но и полное заполнение пространства не возможно. По мысли Лакана, субъект «наметив идентификацию с одними обьектами, тут же разрывает ее, строит идентификацию вновь, но уже с другими. И каждый раз окончательную идентификацию, фиксацию реальности задерживает тревога» (6:94). Обьект никогда не будет последним и окончательным, он будет демонстративным напоминанием распада, обьектом ужасающим, недоступным, напоминающим о невозможности примириться ни с ним, ни с этим миром. В духе Лакана, внешний мир разлагается, дезинтегрируется, становится враждебным, отчужденным, обессмысливается, когда человек предстает самому себе в его единстве. Тогда становится ясно, что «отношения человека с миром поражены глубочайшим изначальным в самом основании их лежащим пороком» (5:239). И наоборот, когда обьект внешнего мира приобретает единство, в человеке возникает состояние напряженности, отчужденности, себя он воспринимает как неудовлетворенное желание.

Подобным образом в психической реальности рождается внешний обьектный мир. По мысли Лакана, «субъект не предшествует миру форм, которые его очаровывают: он конституируется ими и в них» (5:68). Внешний мир не просто привходит извне, он конституируется изнутри. Внешнее конституируется изнутри, как отсутствие, взывающее к присутствию. Так появляется внешний мир, так происходит отслоение внутреннего от внешнего. Это диалектика вместилища-содержимого, о которой много говорил Лакан, и которая еще долго отдает эхом в играх детей.

Представим ребенка у зеркала. Гримасы, неестественные позы, активные движения, ликование – вот что отражает зеркальная поверхность. Ребенку важнее увидеть себя в действии, в жизни, как будто уточняя контуры своего тела, осваивая, «обживая» свое тело-пространство, прочувствовав степень возможного перевода внутренних самоощущений на язык внешнего выражения, язык поверхности тела – жеста, экспрессии, движения, мимики. Любые вмешательства и угрозы телесной целостности в раннем возрасте наносят, прежде всего, сильную психическую травму. Быть может кастрационный страх – не что иное, как страх потери обретенной с таким трудом пространственной целостности, своего пространства-места, страх перед возможным ущербом как вынутом, изъятом, опустошенном пространством?!² Не отсюда ли стремление проникнуть в чужое пространство-место?! С этой точки зрения представляют интерес такие желания маленького Ганса как, например, стремление переступить черту дозволенного, «разбивание стекла или проникновение в загражденное пространство». Мир, не рожденный изнутри, вторгнется извне, представ в своей неприкрытости, обнаженности, реальности, способной вызвать сартровскую тошноту. Речь идет о творческом воссоздании обьекта, а не о сохранении обьекта за счет отказа от себя, подобно тому, что происходит в меланхолии.

Телесным прообразом механизмов интроекции и идентификации является инкорпорирование. Поглощение чужого пространства, его включение в свое, присвоение качеств обьекта при удержании его внутри себя, выстраивание его по образу и подобию границ другого, экспансия чужого пространства другим как в проективной идентификации – все это необходимые этапы на пути конституирования человеческой субъективности. В игре этих механизмов проекций, интроекций или выбрасывания вовне того, что привносит неудовольствие, включения того, что порождает удовольствие, привходит ощущение границ собственного тела, рождение телесности из организма, данного при рождении. Идентификация сродни трансцендированию как выходу из своих границ по ту их сторону, как заполнению собою чужого пространства. С этой точки зрения разорванность человеческого существа в том, что мы одновременно и в месте-пространстве, единственном и неповторимом и вне определенного места-пространства. «Оттого, что живое существо находится здесь в каждой клетке своего тела, он приобретает как бы вездесущность, оказываясь уже по ту сторону пространства… Живой организм представляется «странным существом, обретающим свое бытие благодаря потусторонему пространству» (20:117).

Конституированное телесное пространство-место предстанет пристанищем в хайдеггеровском понимании, в котором человек сможет обрести бытие. Ведь собирание пространства обозначает границы, которые придают пространству бытие. Важно, что с момента признания своего образа и принятия его человек оказывается «заброшен» не только в пространство мира как такового, но и в свое пространство, которое приходит к нему образом извне и которое он принимает на веру. Пространство, которое так и не станет собственным, окончательно присвоенным, «равным самому себе», но в то же время пространство-пристанище на долгом пути поиска себя, порождаемом нехваткой… Это пространство «далекое от равновесия», в котором субъект, подобно Алисе Керолла, обречен на нескончаемый процесс соотнесения своего внутреннего пространства с окружающим, с внешним. Это поиски себя, нового центра тяжести, оси внутри себя, своего пространства. Пространства, которое может стать бездонным пространством бытия-в-теле в мгновениях обнаружений полноты экзистенциального смысла, переживаний, когда потеря своих границ и слияние с внешним миром будут происходить вне страха потерять себя в нем…³

В то же время тело неизбежно будет реализовано как нечто внешнее и иное по отношению к самому субъекту. Тело как некий репрезентатор нас во вне, мы так никогда и не увидим или увидим фрагментарно. Более того, внешняя выраженность внутренних переживаний себя никогда не будет удовлетворяющей, никогда не будет переведена на язык тела. Именно поэтому в моменты горя, эйфории, при которых наше лицо искажено, а внутренняя боль, страдание или радость пытаются найти выражение в языке тела, мы не увидим себя, даже если столкнемся со своим образом в зеркале. Разве может быть иначе?! «Мы видим отражение своей наружности, наружность не обнимает меня всего, я перед зеркалом, а не в нем» (12:59). Не потому ли так трудно полностью присвоить собственный образ на фотографии? Вырванный миг, отпавший, мертвый предстает в своей визуальной отчужденности: неестественным, чужим, уплощенным, впечатанным в глянцевую поверхность. Ведь «внешний образ может быть пережит как завершающий и исчерпывающий другого, но не переживается мною как исчерпывающий и завершающий меня» (4:66).

Человек рождается, конституируя свою субъективность на границе пространств – внутреннего и внешнего, во вне данности по отношению к себе и в отношении к другому…

1.2. Другой

Другой⁴ связывает субъекта с самим собой, с образом его воображаемого становления и привходит как ответ на преждевременность рождения человеческого существа. Движущей силой человеческой психики оказывается нехватка, зазор, которые субъект стремится заполнить и посредством которого конституируется человеческая субъективность. Речь идет именно о желании, а не о потребности: человеческое желание - это не желание объекта, это желание желания другого, желание трансцендирующее реальность. В стадии зеркала ребенком будет обретено то пространство, то место, которое впоследствии займет Другой, в пространстве которого будет конституироваться, формироваться поле человеческого желания. «…Объект желания – это всегда объект желания Другого, а само желание – это всегда желание Другой вещи, точнее того, чего не хватает, а, объекта, который изначально утрачен и который, как показывает нам Фрейд, мы вечно обречены открывать заново» (21:14). С принятием своего образа обессмысливается понятие внешнего пространства вне соотнесения с пространством внутренним. Ведь «внешний мир не снаружи субъекта, но внутри его, другой уже в нем». Не существует «внешнего или ощущения внешнего, так как субъект изначально располагает в себе это пространство, которое управляет впоследствии его отношением ко всему реальному внешнему миру» (5:115). Человек, в отличие от животного, не просто заполняет некое место-пространство, смирившись с предзаданными границами внутреннее-внешнее. Ему свойственны переживание себя, переживание своего переживания, возможность дистанцироваться от себя. У человека «…связь с природой оказывается искаженной в силу наличия в недрах его организма некоей трещины, некоего изначального раздора» (5:512). Животное «переживает то, что содержится в окружающем мире, чужое и свое. Оно способно даже научиться господствовать над собственным телом, оно образует самосоотносящуюся систему, возвратность, но оно не переживает себя» (7:123). Переживание себя, конституирование человеческой субъективности возможно посредством желания. «(Человеческое) Я есть Я некоторого Желания или Желания вообще» (22:60). Однако «Желание должно быть направлено на не-природный обьект, на нечто, лежащее за пределами данной реальности. Но единственное, что лежит за пределами данной реальности – само Желание» (22:60). Человеческая реальность в отличие от животной реальности возникает как желание других желаний. С этой точки зрения «человеческая история – это история желаемых Желаний» (22:61). А значит человеческое желание, которое по сути есть желание «признания» своей человеческой ценности, может возникнуть рядом с другим.

В лакановском понимании то новое, что принес Фрейд, сконцентрировано в мысли: человек – это субъект, центр которого смещен (decentre). Это перекликается с тезисом о «позициональной эксцентричности» Плеснера (1928): жизнь человека эксцентрична, он не может порвать эксцентрирования, но одновременно выходит из него вовне». «Все пространственно данное во мне тяготеет к непространственному внутреннему центру» (4:67). Человек находится больше «не в здесь-и-теперь, но «за» ним, за самим собой, вне какого-либо места, в ничто, он растворяется в ничто, в пространственно-временном нигде-никогда… Будучи вне места и вне времени он делает возможным переживание себя самого и одновременно переживание своей безместности и безвременности… Он положен в свою границу, которая его вещь ограничивает. Он не только живет и переживает, но он переживает свое переживание» (7:126). Будучи эксцентрическим существом, существом децентрированным по отношению к своей оси, существом, находящимся не в равновесии, вне места и времени, он должен создать новое равновесие в поиске символических заместителей утраченных обьектов, в поиске нового центра в сфере символического. Экцентричность человеческого существа предполагает особое пространство далекое от однородности и гомогенности.

Впрочем, постигнуть себя пространственным или осуществляющим пространство, приобрести внешность возможно через другого. «Путь внутрь себя лежит через другого» (1:246). Появление другого дезинтегрирует мое пространство, рушит привычные мне в нем расстояния, отрицая их и разворачивая свои собственные расстояния. Отношение я-другой разрушает единый и общезначимый мир. Это не что иное, как опровержение однородности и гомогенности пространства. В межсубъектных отношениях, с которыми имеет дело психоанализ, важен другой как субъект. Именно поэтому здесь не остается ничего от единого эвклидовского пространства с прямой перспективой и единственной точкой зрения. Видимое одним субъектом пространство не совпадает с видимым пространством другого. Возникает новая организация пространства, не являющаяся моей пространственностью, поскольку другой развертывает вокруг себя свои собственные расстояния, по законам, не понятным мне, отличным от моих. Пространство перегруппируется, ускользает от меня, и это ускользание означает потерю мной центра мира. Мир становится плюральным, пространство неоднородным с того момента, как я испытаю присутствие, существование другого. Это и является, по мысли Лакана, ключевым моментом в психоаналитической сессии, когда речь пациента качнулась в направлении другого,- аналитика, слушателя, свидетеля, когда привходит четкое осознание присутствия другого. Это ощущение не является постоянным, при том, что оно, казалось бы, подразумевается в нашем мире. «От подобного рода ощущений мы всегда пытаемся в жизни избавиться. Было бы нелегко существовать, если бы в каждый момент мы ощущали присутствие со всей таинственностью. Это тайна, которую мы стараемся не замечать и к которой, вообще говоря, привыкли» (3:58).

Это долгий путь становления человеческой субъективности на сценах, где главным действующим лицом является желание…

1.3. Сцена или τoπoς в психоанализе

Психоаналитическая мысль пронизана пространственными аналогиями и представлениями. В «Проблеме дилетантского анализа» (1926) Фрейд отмечал: «мы вообще оставляем в стороне материальную точку зрения, но не пространственную. Мы представляем перед собой неизвестный аппарат, который предназначен для психического функционирования, и именно в качестве инструмента, состоящего из нескольких частей – которые мы называем инстанциями, каждая из которых снабжается особой функцией и которые имеют определенные пространственные расположения относительно друг друга, то есть пространственные отношения «впереди» и «позади», «поверхностно» и «глубоко»⁵ (9:60). Если в «Наброске научной психологии» (1895) Фрейд посчитал пространственную модель психического аппарата невообразимой, то уже в «Толковании сновидений» (1900) нашему взору предстает психический аппарат, состоящий из различных систем, которые находятся в постоянном пространственном соотношении друг с другом и расположены между воспринимающим и моторным концами. Впрочем, уже в «Наброске научной психологии» обнаруживается стремление представить психику через топографию, разнесение благодаря гипотезе пролагания пути (Bahnung), которую Деррида призывает рассматривать как «метафорическую модель, а не просто нейрологической описание» (23:256). Говоря о пролагании пути невозможно не говорить о предпочтении в выборе маршрута (Wegbevorzugung), иначе «память оказалась бы парализована» (23:257). Более того, само предпочтение в пролагании пути подразумевает возможность «выбора», а значит можно говорить о структуре, подразумевающую пространственность. Различение между «пролаганиями пути» - «вот истинный исток памяти, а значит психики» (23:257). Уже в «Наброске…» Фрейд задается вопросом «как рождаются качества и где рождаются качества». (23:256, курсив мой, А.Ю.), вводя наряду с нейронами восприятия (j-нейронами), нейронами памяти (y-нейроны), нейроны, возбуждающиеся наряду с другими в процессе восприятия, но не при воспроизведении (w-нейроны). Введение различных систем нейронов, их разнесение – это уже «зачатки» пространственной метафоры психического аппарата. Впоследствие топическая точка зрения, согласно которой психический аппарат расчленен на несколько, определенным образом соупорядоченных систем, будет по-разному преломляться в творчестве Фрейда. Не случайно Фрейд говорил об особом «пространственно-метафорическом языке» психоанализа (8:32). В «Толковании сновидений» (1900) Фрейд приводит аналогии психического аппарата с оптическими приборами – микроскопом, фотографическим аппаратом, подзорной трубой. Преломление лучей света в перечисленных оптических приборах, а значит наталкивание на границы, свидетельствуют о неоднородности пространства, об отличии от простого эвклидовского пространства психического аппарата. Да и «волшебный блокнот», как метафора психического аппарата, прописанная Фрейдом 25 лет спустя, являет собой уход от привычного эвклидовского однородного пространства, в то время как протяженность листка бумаги, грифельной доски и других привычных нам писчих поверхностей «принадлежит классической геометрии и предстает умозрению как чистая внешность без внутреннего отношения к самой себе» (23:282). Пространство «волшебного блокнота» являет собой и глубину и поверхность, и девственность воспринимающей поверхности и длительность следа, и рельеф настоящего следа и изглаживающийся рельеф прошлого царапины.

В то же время, Фрейд не раз предупреждал о проблемах, которые могут возникнуть с пространственной метафорой психического аппарата, призывая не принимать «остов за здание», и говоря об опасности замены топическим представлением энергетической модели. Ведь есть «опасность обездвижить заморозить энергию в бесхитростной метафорике места» (23:271). Не случайно одно из самых любимых у Фрейда слов – сцена. Именно движение сцены, а не статика картины или замершего визуального образа занимает мысль Фрейда. С особыми сценами-событиями связана психическая жизнь; за этими сценами может проступать первичная сцена (Urszene); сновидение разыгрывается на присущей только ему сцене...⁶ Ведь «поле действий у сновидений иное, нежели у бодрствующего мышления», сновидение разворачивается в ином пространстве. Это особое пространство – центр собирания других – «результат «притяжения», которое отображенное в зрительной форме и стремящееся к повторному оживлению воспоминание оказывает на домогающиеся изображения и изолированные от сознания мысли» (12:382). Лакан отмечает, что это пространство имеет отношение к символическому, абстрактному измерению: «оно расположено и определено в другом месте, чьим местным законам и подчинено» (5:190). На пути возвращений, оживлений воспоминаний сновидение приобретает изобразительность, рождая новые сценические пространства. Сценическое пространство событий по сути – пространство театрального зрелища, пред-брошенного, пред-ставленного оку. Деррида отмечает, что немецкое слово Darstellung «это представление в поистершемся смысле слова, но также часто и в значении зрительного изображения, а иногда и театрального зрелища» (23:256). Впрочем и в русском языке связь «театральной сцены» и «представления» очевидна.

Более того, сам анализ, по мысли Фрейда, предстает как нечто, разворачивающееся на разных сценах. На одной сцене главную роль играет пациент, на другой – аналитик.⁷ Резонен вопрос – кем пишется сценарий? Ибо один сценарий уже написан. Сценарий как эхо травмы, как многократное репродуцирование, проигрывание, воспроизведение того, забытого, первичного. Тот сценарий, который проигрывался в доаналитические времена – в катартическом методе. Сценарий, неудачный, ведь главное действующее лицо неведает о своей роли. Все ниточки анализа по работе толкования ведут к сцене психической реальности, оказавшейся травматичной, она оказывается необходимой для обобщающего разрешения всех загадок неудавшегося сценария. Анализ тормозит все новое и новое его воспроизведение, актуализацию, драматизацию (agieren), перенося его в строго очерченную область, место, на выбранную совместно сцену – в кабинет. Локализация в пространстве позволяет активировать следы воспоминаний о главной сцене, расплести навязчиво воспроизводящийся сценарий, осознать навязанную роль. Сценарий угадывается, сцена разоблачается, дабы положить конец их повторению. Анализ протекает на границе пространств: строго очерченного пространства, локализованного психоаналитическим кабинетом с одной стороны и пространств-сцен, на которых разворачивается психическая реальность.

Уже в 1895 году в «Исследованиях истерии» осознание бессознательного материала описывается сквозь призму пространственных образов– как «проход» через «узкую щель», в котором одновременно в «пространство Я» может проникнуть только одно воспоминание. «как бы разложенное на куски или ленты. Задачей психотерапевта является опять составить из этого предполагаемую организацию». (24:77). Представляет интерес яркая пространственная модель, описанная Фрейдом в «Исследованиях истерии» (1895). Вокруг патогенного ядра воспоминаний, «в которых травматический момент достигает своей вершины или патогенная идея обретает свое чистейшее выражение», концентрическими кругами расположены другие слои психического материала. Первые слои «можно было представить в пространственно выполненной схемке твердыми, дугообразными или прямыми линиями», вторые «приходилось прослеживать палочкой, которая продвигается по самым извилистым путям из поверхностный слоев в глубокие и обратно, с периферии к центральному ядру»(24:75). Итак, патогенные воспоминания в виде линий, цепочек, нитей, зигзагообразных и прямых пересекаются в узловых пунктах, чтобы «оттуда идти дальше объединенно, и в ядро входят, как правило, несколько проходящих независимо друг от друга или местами связанных друг с другом боковыми путями», ассоциативные цепочки. (24:75). По мысли Фрейда, аналитик «продвигается в радиальном направлении, в то время как больной обеспечивает распространение по периферии» (24:78). Аналогичная пространственная модель была представлена Фрейдом в «Толковании сновидений», где «пуповину сновидения» обволакивают клубки мыслей, «которые скрываются за сновидением и которые всплывают при его толковании», и «должны оставаться незавершенными и расходиться во все стороны сетевидного сплетения нашего мышления. Из самой густой части этого сплетения произрастает желание сновидения, подобно грибу над мицелием».⁸ Позже в 1905 году Фрейд пишет «о бессознательном ассоциативном потоке мыслей, которые протекают над ранее сформированными органическими связями, подобно тому, как венок из цветов располагается на проволочном каркасе, так что иной раз можно найти проложенными и другие пути мысли между теми же самыми пунктами начала и конца» (13:285). Подобно тому, как в риманновском пространстве всякий путь смыкается на самого себя, так и в этих пространственных моделях ассоциативные пути и цепочки «сетчатой паутины» воспоминаний вновь ведут к центру, к патогенному ядру, коснувшись всех «узловых пунктов».

Очевидно, что такие важные психоаналитические понятия как вытеснение (Verdrangung), сгущение (Verdichtung), смещение (Verschiebung), интериоризация как синоним интроекции (Verinnerlichung) имеют непосредственное отношение к пространственным аналогиям. Ведь приставка Ver- в немецком языке обычно и указывает на действие, выводящее за пределы определенного состояния, в данном случае за пределы определенного пространства, его свойств и качеств.

Удивительная мысль Фрейда заключена в словах: «пространственность – это, возможно, проекция протяженности психического аппарата. Никакой другой вывод не представляется правдоподобным. На место априорных условий Канта встают априорные условия нашего психического аппарата. Психика имеет протяженность, хотя и не ведает об этом» (11:525). Итак, во фрейдовском видении пространственная протяженность психического аппарата предстает как первоначало априорных форм пространства. Переворот кантовского видения? Именно! Этим шагом Фрейд ввел субъекта в обезличенное со времен Канта пространство. Этот шаг по своей грандиозности роднит психоанализ с концептуальной революцией в физике ХХ века.

Итак, психоаналитическое знание разворачивается на разных сценах, в разных топосах. Эти сцены причудливым образом вплетены в особую временную ткань, далекую от привычного хронологически упорядоченного времени…

2. Время в психоанализе

2. Время в психоанализе

2.1. Между Кроносом и длительностью

Уже в «Наброске научной психологии» (1895) Фрейд, говоря о различных системах нейронов, вынужден обратиться к времени: «До сих пор я рассматривал прохождение количества (Q) от одного нейрона к другому. Однако оно должно иметь и другую характеристику временной природы (23:261). Время в «Наброске…» предстает в качестве прерывистости и периодичности, а также последовательности записи в различных системах нейронов: нейроны восприятия не имеют прямой связи с нейронами, связанными с сознательными «процессами восприятия» кроме как через систему нейронов памяти. Более того, время входит в такую характеристику как длительность следов восприятий. Именно на основании этого критерия – длительности следов в различных системах Фрейд приходит к необходимости топического разнесения различных систем. В «Толковании сновидений» помимо различных систем с различной длительностью следов Фрейд обратил внимание на то, что психический аппарат «имеет определенное направление», т.е. «при известных психических процессах возбуждение с определенной последовательностью во времени проходит по всем этим системам» (12:275, курсив мой). В «Заметке о волшебном блокноте» время предстает не только в виде различной длительности следов в различных слоях психического аппарата, но и еще как периодичность нарушений и восстановлений контакта между различными пластами. Периодичность, заявленная в «Наброске» 30 лет назад вновь заявила о себе! Фрейд говорит о необходимости представить ситуацию, при которой одна рука исписывает поверхность «волшебного блокнота», а другая периодически отклеивает его покрывающую пластинку от восковой пластинки. Именно таким образом можно представить себе функцию нашего воспринимающего аппарата.⁹ Деррида отмечает, что «это конечно, самое интересное. До сих пор вопрос стоял только о пространстве письма, его протяженности и объеме, его рельефе и впадинах. Но есть также и время письма» (23:285). С такой периодичностью и прерывистостью в работе системы В-Сз Фрейд связывал происхождение нашего представления о времени.

В то же время, Фрейд не раз отмечал: бессознательное не знает времени, бессознательные процессы не упорядочены в привычном хронологическом времени, время ничего в них не меняет, в нем ничего нельзя довести до конца, в нем ничего не проходит, ничто не поддается забвению, уничтожению. «…Мы с удивленеим видим также исключение из известного философского положения, что пространство и время являются необходимыми формами наших психических актов. В Оно нет ничего, что соответствовало бы представлению о времени, никакого признания течения во времени и, что в высшей степени странно и ждет своего объяснения философами, нет никакого изменения психического процесса с течением времени» (19:353). Там царствует свое время, время далекое от линейного, астрономического, внешнего… Время многомерное, время, в котором прошлое перемешано с настоящим, где конкретность условна, где одновременно сосуществуют образы-представления разных времен. Это напоминает картины М.Шагала как некие смутные воспоминания, неясные очертания, смазанные контуры сосуществующих Витебска и Парижа, людей и животных, скрипок и скрипачей, акробатов и художников, рук и голов… Пространственно-временная воронка, как результат сгущения, в которую затягиваются образы разных времен, разных пространств. Обнаруживаемое время, не имеет ничего общего с нивелированным, обьективным, астрономическим временем. Это вихревое, вращающееся, нелинейное, субъективное время, время подобное бергсоновской длительности, которое не приходит из-вне. Невротизм не ведает об этом времени. Жизненное время, облаченное в астрономическую хронологичность, предстает в своей тяжести, косности, суетной сиюминутности. Время-длительность нельзя измерить в часах, минутах, секундах… Ведь секунда может предстать вечностью, вечность пережиться мгновением. Его можно прочувствовать только внутренним взором, сосредоточившись на собственных глубинах. В духе Бергсона, чем глубже расположена та точка, которой, опустившись, коснемся мы, тем сильнее окажется порыв, выталкивающий нас вверх. Быть может, именно это погружение в ситуацию здесь-и-сейчас в психоаналитическом кабинете и возможность пережить время - длительность в бергсоновском понимании как основную реальность, более главную, чем внешнее, обезличенное время и делает возможным терапевтический процесс?! Ведь длительность – это связующее взаимопроникающих прошлого и настоящего, продолжение «того, чего уже нет, в том, что есть сейчас». Посредством этого связующего появляется возможность изжить прошлое в настоящем, признать прошлое, признать его историчность, уйти от беспамятства к хайдеггеровскому забвению, к жизненному порыву, к творчеству, наконец. Человеческое бытие – это становящееся бытие, потому «универсальной формой этого бытия является не пространство, а время» (22:60). В становлении человеческое бытие стремится «не быть тем, что оно есть (в качестве неподвижного и данного бытия, в качестве природного бытия, в качестве «врожденного признака», а быть (т.е. становиться) тем, что оно не есть» (22:60)

Невротики больны воспоминаниями, - воспоминаниями, которые в навязчивом повторении заслоняют настоящее. Жизнь превращается в вечное воз-вращение к тому, что желает и не желает умереть, - вращение вокруг мучающего образа. Амнезия как одновременная возможность и не возможность смерти. Невозможность умереть тому, что мешает жизни – в страхе от столкновения с ним, возможность - в озвучивании, в вос-поминании, в придании смысла патогенному образу-представлению. Не просто отбросить «от себя то, что желает умереть», а придать смысл, выразить словом. Отброшенное, отверженное (Verwerfung) вновь проявится в галлюцинаторных феноменах, вытесненное (Verdrangung) вновь проявится в психопатологии обыденной жизни. Прошлое навсегда останется в нас, «первичные состояния всегда могут возникнуть вновь. Первичная психика в собственном смысле слова неуничтожима» (11:419). Другое дело насколько мучительной и довлеющей будет эта неуничтожимая часть. Что такое память, почему и как происходит забывание, как возможно воспоминание, что такое покрывающие воспоминания? Настоящее, лишенное взаимосвязи с прошлым, не знает времени, временная длительность возникает лишь в момент переживания следа восприятия. «Понятое как абстрактная «точка», живое настоящее проходит так неуловимо и внезапно, что мы не способны непосредственно схватить его» (25:149).

Отмена некогда бывшего (Ungeschehenmachen) прежде всего отмена события, имеющего отношение к прошлому. Невротик «стремится к невозможному – к устранению самого прошлого события (Geschehen) как такового» (11:318). Деформацию временного опыта субъекта можно обнаружить в таком механизме защиты как изоляция. Изолирование какой-то мысли или поступка, разрыв связей с другими в повторяющихся ритуалах позволяет отказать событию в статусе прошедшего посредством вырывания его из времени происходящего события.

Временной регресс предстает как то, что возвращает к прошлому, к пройденному, то, что увязывает настоящее с прошлым, то, что придает, например, сновидению ребусную изобразительность, как то, что рождает новое пространство, «новую сцену» в топической регрессии. Сновидение как еще один способ вспоминать, как регрессивное движение, как то, что оказывается пригодным для ознакомления с прошлым. Ведь «сновидение можно определить как измененное, благодаря перенесению на новый материал возникшего эпизода детства. Последний не может быть воспроизведен; ему приходится довольствоваться лишь воспроизведением его в форме сновидений». Но не только. Сновидение еще и то, что «рисуя перед нами осуществление желания переносит нас в будущее» (12:439). Более того, «сновидение пользуется настоящим временем точно так же и с тем же правом, как и сознательная фантазия. Настоящее время – категория, в которой желание изображается в осуществленной форме». (12:373). С этой точки зрения, сновидение увязывает прошлое, настоящее и будущее. Сновидение разыгрывается на сцене, которой чужда привычная нам хронологическая упорядоченность, течение будничного времени в череде «до» и «после». Сновидение подобно художнику, собирающему на одной картине изображение Афинской школы и Парнаса из философов и поэтов их разных времен. Как сопоставить время–длительность, время субъективного переживания, обнаруживаемое в психоанализе, с астрономическим временем-продолжительностью психоаналитического сеанса, не считающимся с субъективным внутренним временем и пытающимся упорядочить его, вогнав в тиски общего времени?! Вопрос отнюдь не риторический…

Аналитический сеанс предстает как безвременье, совмещающее прошлое, будущее и настоящее, как дыра в привычном отсчете времени, в абсолютном различии времен. Он предстает на границе – хронометрически отсчитанного времени сессии, предстающим внешним, обезличенным и внутренним, субъективно переживаемом временем – длительностью…

2.2. Время анализа: перенос и проработка. Анализ конечный и бесконечный

«Перенос – это само понятие анализа, поскольку он является временем анализа» (3:373). Перенос предстает как то, что позволяет затормозить бессмысленное навязчивое повторение прошлого в настоящем, его отыгрывание (agieren), позволяет локализовать его в пространстве психоаналитического кабинета, а значит, позволяет проложить пути к воспоминаниям, сделать различимыми призраки прошлого в настоящем, обнаружить желание по отзвукам и следам в настоящем. Первосцены, первофантазмы, первовытеснения экранируемые покрывающими воспоминаниями (Deckerinnerung), возводят к истокам, к первоначалам, к отсчету времени, выводящему за пределы истории субъекта, в доисторическое время, проникая сквозь все наслоения индивидуального. Чрезвычайно важным в психоанализе является время, связанное с проработкой (Durcharbeiten). Это истолкование, растянутое во времени, не умещающееся в единственный временной такт, истолкование повторяющееся, которое, в свою очередь, также влечет к освобождению от власти навязчивого повторения, от притяжения бессознательных образов путем придания смысла «отколовшемуся» в разных контекстах, в многократных истолкованиях-повторах. Но не только. Проработка – это время, которое, говоря словами Фрейда, «надо дать больному» для преодоления сопротивлений (26:155).Это время между «я еще не знаю» и « я всегда это знал». Перенос и проработка способствуют торможению навязчивого кружения вокруг травматического ядра, предстают временем, позволяющим проложить все новые и новые пути сквозь вихревое движение разных времен к воспоминаниям (errienern), к построению связной истории пациента, к уничтожению пробелов – провалов памяти, амнезий, беспамятств, забвений забвения, через осмысление повторяющегося в настоящем прошлого – ошибочных действий (Fehlleistung), отыгрываний (agieren), отреагирований (abreagieren). Ведь прошлое возникает в переносе с «нежелательным постоянством».

«В анализе много значит фактор времени. Пусть смутно, но это осознавалось всегда. Каждый аналитик может узнать это лишь на собственном опыте – существует некоторая отсрочка времени-чтобы-понять» (3:373). Так, в работе «Конструкции в анализе» Фрейд отмечал, что «только продолжение анализа может позволить окончательно определить, была ли сама конструкция верной или ложной», приводя в пример героя-батрака Нестроя «который на все вопросы и возражения имел наготове только один ответ «жизнь все покажет» (15:171, курсив мой). «Мы не можем предвидеть за субъекта какое время для понимания ему необходимо, поскольку время это включает и психологический фактор, который сам по себе нам недоступен» (27:80). Психоаналитик, с одной стороны, должен вести себя так, как если бы он пребывал «вне времени» как и само бессознательное, если только он хочет чего-либо достичь» (16:158). Ведь бессознательному, «чтобы обнаружить себя требуется время» (27:82). С другой - важным предстает время–ожидание как необходимость своевременного предъявления толкования. Ведь существует правило – «ожидать, пока пациент сам настолько существенно приблизится к вытесненному, что под руководством предлагаемого Вами толкования ему остается сделать всего несколько шагов» (9:99). Фрейд подчеркивает важность времени для анализа, он неприемлет сокращений продолжительности анализа, хотя и экпериментирует с установлением конкретных сроков, все же именуя это «шантажистским приемом». (28:18). Продолжение будущего анализа для субъекта «всегда выглядит неопределенным» (28:80). Конец анализа предстает как своего рода точка на временном отрезке, завершающий аккорд, который, быть может, станет концом для разрушительных последствий травмы, «деформации будущего», все новых ее отголосков, а может и не стать таковым, бесконечно отодвигаясь хитросплетениями судеб влечений. Время анализа тормозит все новое повторение конфликта, стремясь к концу временного отрезка, за которым ожидаемая невозможность его повторения, возврата.

Более того, сама речь разворачивается во времени. Ведь смысл фразы становится ясен только после произнесения последнего слова. С этой точки зрения можно говорить о временности означивания. «Это самый наглядный образчик того, как означающее действует задним числом (Nachtraglich)» (21:16). Смысл фразы постигается иногда в ином ритмическом членении, в иных временных тактах, что достигается посредством пунктуации, расставляемой психоаналитиком. В то же время Лакан не раз возвращается к мысли Гегеля: понятие является временем вещи. Человеческое восприятие обретает статус устойчивости посредством именования. «Лишь посредством именования способен человек сохранять объекты в некотором постоянстве. Если бы его связь с ними была исключительно нарциссической, длительность восприятия их была бы мгновенной. Слово, именующее слово – вот залог идентичности. И отвечает оно не пространственной определенности объекта, всегда готового раствориться в идентификации с субъектом, а его временному измерению» (5:242). Понятие позволяет вещи присутствовать там, где вещь отсутствует.

Анализ предстает конечным и бесконечным в кружении от без-временности к свое-временности, от повторения к воспоминанию. Анализ бесконечный отодвигает горизонты конца, обнажая все новые пласты желания в стремлении пробиться к «голой породе»¹⁰ у границ психического и биологического…

2.3. От действия к последействию (Nachtraglichkeit), к задержке (Verspatung)

Фундаментальными понятиями в психоаналитическом осмыслении времени, не оставляющими иллюзий о линейном векторе времени являются понятия последействия (Nachträglichkeit), и задержки (Verspätung). С отказом Фрейда в 1897 году от теории травм простая линейная причинно-следственная связь перестает существовать, а значит вектор времени «рвется», дробится. Однако уже раньше в 1896 году в письме Флиссу Фрейд пишет: «…сейчас я работаю над гипотезой о том, что наш психический механизм составился в результате напластования различных слоев (Aufeinanderschichtung), иначе говоря, материал, фактически присутствующий в форме следов-воспоминаний (Erinnerungspuren), время от времени подвергается переустроению (Umordnung) согласно новым отношениям, переписыванию (Umschrift). (23:263). Впечатления, мнесические следы не раз и навсегда даны, они перестраиваются во времени, становясь «всегда уже бывшими», приобретая новый смысл, новую действенность и возможную патогенность. Не случайно, Деррида отмечает опасность буквального понимания метафоры перевода или переписывания. Ведь «оно предполагает текст уже в наличии, неподвижным. Как незыблемое присутствие изваяния, каменной стелы или архива, означаемое содержание которого может безо всякого ущерба перенесено в стихию другого языка – предсознательного или сознания» (23:268). В действительности нет текста изначального, «наличного где-то», написанного и остающегося неизменным, текста прошлого, когда-то бывшего настоящим. «Бессознательный текст уже соткан из чистых следов, из различений, где соединяются смысл и сила, этот текст нигде не присутствует, он составлен из архивов, которые всегда уже переписаны» (23:269). Именно это позволило Деррида поставить под сомнение представление о присутствующем начале. «Все начинается с воспроизведения» (23:269) или «неначало – вот что изначально» (23:260). Всегда уже: это хранилища смысла, который никогда не присутствовал, чье означаемое настоящее всегда восстанавливается с запозданием, Nachtraglich, задним числом, восполнительно» (23:270) С этой точки зрения сознательный текст или текст воспоминания это не производное бессознательного текста и повтор его, не дублировнаие его, он представляет собой оригинальный и изначальный текст. Но становится он таковым лишь в последействии.

Ж.-Ф. Лиотар обращает внимание на слово, встречающееся у Фрейда в «Наброске научной психологии» - excitatio. Лиотар отмечает, что это слово фреквентатив от ciere или cire означающего «приводить в движение» или «вызывать» и –ex – «заставлять выйти»(29). Итак, нечто приводится в движение принуждением извне, подобно магнитному полю, возбуждающемуся при помещении под напряжение катушки индуктивности (сравнение Лиотара). Не случайно Деррида отмечал невозможность мыслить такое психоаналитическое понятие как задержка (Verspatung) в рамках логики тождественности: «слово задержка не следует понимать как отношение между двумя «настоящими», нужно избежать представления, будто просто в настоящем В происходит то, что должно было бы произойти в («предшествующем») настоящем А» (23:259). Последействие не просто «отсроченное действие». Здесь кроется все тот же «парадокс времени». Не причина порождает следствие и не прошлое детерминирует и обусловливает настоящее. А как это ни парадоксально звучит - следствие выбирает причину, настоящее выбирает прошлое, переделывая, перестраивая и перекраивая его. «Здесь мы сталкиваемся с чистой тавтологией события: оно случается лишь постольку, поскольку случай встречается с потенциальным полем, которое он актуализирует… Событие лишь случается, но то, что случается, определяется полем возбудимости»(29). Настоящий миг не знает времени-длительности, ведь живое настоящее «становится осознанным только в ретенции, т.е. с задержкой или впоследействии (Nachtraglich) как темпорально уже другое» (25:151).¹¹ Сцена может обрести значение, активироваться, например, благодаря сновидению как в случае человеком-волком. Желание освежает давно забытые следы воспоминаний о сцене, реанимиирует из хаоса бессознательных следов воспринятых впечатлений сновидение, оживляет, воссоздает первичную сцену, придает ей патогенный характер. Отныне эта сцена, скрытая во тьме и принадлежащая прошлому, реанимируется, извлекается из пожирающей память бездны, становясь достоянием настоящего. «Впечатления полуторагодовалого ребенка могли быть им осознаны лишь в последействии, когда он увидел сон» или «…благодаря сну зрелище коитуса приобрело последейственность» (16). Сцена конструируется исходя из травматических последствий в настоящем. Фрейд говорит именно об оживлении этой сцены, отмечая, что нарочно избегает слова «воспоминание»: «Эти инфантильные сцены репродуцируются в лечении – поскольку хватает до настоящего времени моего опыта – не как воспоминания, они – результаты конструкции» (16:187). Сновидение становится пусковым механизмом, реанимирующим событие прошлого, актуализируя следы прошлого, придавая им патогенный характер, т.к. они не оказываются вписанными в символический порядок, в порядок представлений. Проявленные, извлеченные из забвения, беспамятства, запечатленные в своей пространственной обнаженности и неприкрытости, «воспоминания» психической реальности действуют как свежее событие, как психическая травма, удар (Prägung), «аналогичный соблазнению» (16:231). Удар, который, по удачному выражению Лиотара, оказывается «нанесен не ударом, а воспоминанием об ударе». Он так и остается не интегрированным в «вербализованнуюсистему субъекта», он «вновь заявляет о себе по мере входа субъекта во все более и более организованный символический мир» (29:252). Травма вмешивается задним числом, «сцена имеет то же действие, как если бы это было настоящее переживание» (16:187). Оттиск оказывается задействованным в игре символов, настигая его в последействии. «В такой момент нечто отделяется от субъекта в том самом символическом мире, в процессе интеграции которого субъект как раз и находится. Впредь это нечто уже не будет относиться к субъекту, не будет присутствовать в его речи, не будет интегрировано им. И, тем не менее, оно здесь же и останется и будет, если можно так сказать, выговариваться чем-то, субъекту неподвластным. Вот что станет первым ядром того, что впоследствии получитназвание симптома» (3:254). Момент актуализации поля – это момент конституирования своего первого ядра, с которого начинает действовать вытеснение. «Теперь уже существует центральная точка, вокруг которой позже может произойти организация симптомов, последующих вытеснений». Очевидно, что здесь нет простого детерминирования будущего прошлым, взрослости детством, эта связь гораздо сложнее, неоднозначнее. Акценты в прошлом расставит будущее; только будущее определит степень значимости прошлого, придаст смысл прошлому. Возврат вытесненного исходит не из прошлого, но из будущего.¹² Патогенное ядро, представляющее собой первичное ядро вытесненного, становится таковым лишь в последействии (Nachtraglichkeit) или в запаздывании (Verspatung). То ядро, которое сейчас пребывает так «как если бы его не существовало вовсе» (3:60), а впоследствии станет центром притяжения, основой вытесненного. Это «первичное ядро относится к другому уровню, нежели превратности вытеснения. Это ядро служит основой и носителем вытеснения» (3:60). То ядро, которое, по мысли Фрейда, «приводит в известной мере к неправильностям в развитии характера, если не к предрасположению к будущему неврозу» (14:275). Это ядро намечается в плетущемся узоре из точек будущего, в ассоциативной ткани последующих событий жизни, - сингулярных психических событий, которые носят случайный характер. Этот «узор» проявляет переставшее быть достоянием памяти, провалившись в инфантильную амнезию, в дыру в психическом. То, что проявляется в качестве возврата вытесненного (Verdrangung) в виде оговорок, описок, ослышек, симптоматических действий, сновидений или возврата отброшенного (Verwerfung), в виде галлюцинаций, - может получить свое значение лишь в будущем! В этом смысле нечто становится бывшим лишь благодаря будущему. Именно поэтому, по мысли Лакана, анализ движется не от прошлого к будущему, а наоборот; и возвращение вытесненного можно обьяснить отнюдь не из прошлого, а из будущего.¹³ Не случайно Деррида замечает, что Nachtraglichkeit имеет «точный смысл, когда речь заходит о грамоте: приложение, приписка, постскриптум. Называемый наличным текст поддается расшифровке не иначе как внизу страницы, в примечании, в постскриптуме. До этого возвращения присутствующее настоящее – только призыв примечания» (23:270). Для объяснения временных парадоксов возврата вытесненного Лакан использовал метафору обратного течения времени Н.Винера: «Винер предлагает рассмотреть двух персонажей, временное измерение которых было бы обратным одно другому… Если один посылает другому сообщение, например, квадрат, то персонаж, движущийся по времени в обратном направлении увидит, как квадрат исчезает, перед тем как увидеть сам квадрат. И то же самое наблюдаем мы. Симптом сначала предстает нам как след, который лишь следом и будет и останется всегда непонятным до тех пор, пока анализ не продвинется достаточно далеко и мы не реализуем смысл. Точно так же …то, что мы видим в качестве возврата вытесненного, является стертым сигналом чего-то, что получит свое значение лишь в будущем посредством его символической реализации, его вписывания в историю субъекта» (3:211).

Время – это не нечто вроде пустой полости, в которую складываются в хронологической последовательности события; временность не укладывается в простой ряд «перед-после», «еще-уже», «теперь-тогда». Темпоральность рождается в возможности признать прошлые события бывшими. И поэтому эти кадры «вырезаются», меняются местами, переосмысливаются, в терминах Фрейда, «перезаписываются» и «перестраиваются». И совместная задача психоаналитика и пациента именно переосмыслить, сделать новый «монтаж кадров», а не пытаться найти в прошлом некие факторы, обьявив их детерминирующими настоящее состояние пациента или выстроить их в цепочку безличного времени! Все обвинения классического психоанализа в излишнем детерминизме (или как часто говорят в сверхдетерминизме), в полной обусловленности будущего прошлым бессмысленны. Итак, сконструировать смысл прошлого в совместном с аналитиком творчестве, дабы сделать его менее навязчивым, «снять аморфную непрозрачную пелену» с настоящего, из-за которой настоящее выглядит бесцветным и блеклым. Конструировать прошлое в акте вос-построения, вос-создания на основе своего рода зарубок, отметин – суть мнесических следов.

Пространственно-временной континуум может стягиваться в точку, подобно закручивающемуся потоку воды в воронке, - это своего рода сгущение в одной плоскости, в одном измерении, в одном воспоминании, например, в маскирующем; может растягиваться в бесконечность повторяющихся образов жутких сновидений. Время становится дискретным, рвущимся, ускоряющимся и замедляющимся, прерывистым в последействии и запаздывании. Настоящий миг затмевается завесой прошлого, прошлого ускользающего, разверзающегося в слабо уловимые тени-образы первотравм, первосцен. Но не только. Настоящее может заслоняться ожиданием будущего, пугающего и устрашающего. Миг расширяется в вечность, вечность стягивается в миг, настоящее просвечивает сквозь тяжесть прошлого, не изжитого, не осмысленного. Человеческое существование предстает одновременно во времени и вне него. Человеческое тело оказывается вовлеченным в водоворот времени, затянуто воронкой времени, деформирующей его, оставляющей следы – напоминания о нем, со-бытия с ним, событий в нем.

Психоаналитические тексты разворачиваются на границе травмы-события и фантазматической травмы, действия и последействия, реального события и психической реальности, дела и слова…

2.4. От прошлого к истории

Синтез прошлого в настоящем конституирует историчность человеческого бытия, являя собой основное измерение, в котором разворачивается психоанализ. История, память предстают как настоящее прошлого, как форма его воссоздания. Ведь «история не является прошлым. История есть прошлое лишь настолько, насколько прошлое историзировано в настоящем» (3:20). Прошлое встраивается в историю, в настоящее… Текст истории пациента переписывается, меняется временная последовательность, делая возможным вписывание отколовшегося непризнаваемого прошлого в новый контекст¹⁴, ретроактивно придавая им символический в лакановском смысле статус. Этот синтез прошлого в настоящем становится «центром тяжести субъекта» (3:51). Это понимание очень близко хайдеггеровскому видению, для которого история – не только прошлое в смысле прошедшего, но прежде – происхождение из него. Не стечение обстоятельств и переплетение событий придают человеческому существованию свойство историчности, а наоборот, сама историчность как базисная характеристика человеческого бытия, делает события историческими. Историчность (Geschichtlichkeit) – «конституция» событий (Geschehens). Отправной точкой для экзистенциальной временности является будущее. «Только сущее, которое существенным образом есть будущее в своем бытии, которое, в качестве будущего равно изначально есть и бывшее, способно в данный момент быть для «своего времени» (17:280). По мысли Лакана «в моей истории реализуется не прошедшее время, выражающее то, что было, ибо его уже нет, и даже не перфект, выражающий присутствие того, что было, в том, что я есть сейчас, а скорее предшествующее будущее: то, чем я буду в прошлом для того, чем я теперь становлюсь» (27:69).

По мысли Фрейда, «только лишь в конце лечения может появиться сама по себе последовательная, понятная и совершенная история болезни» (13:194). Перевести воспоминание, преданное забвению в текст-нарратив, в текст-конструкцию. Однако обнаруженный смысл прошлого не может быть окончательным. Рокантеновское откровение и состоит в том, что нет единственного смысла, одной системы, упорядоченности в мире.¹⁵ Именно поэтому не может быть завершенного анализа и не может быть полным толкование.¹⁶ Смысл намерен вновь ускользнуть, обнаруживая новое смысловое пространство. Рождение нового смысла – это рождение нового знания, сконструированного по следам в психоаналитическом пространстве. Обретение нового смысла прошлого пациента предстает в психоаналитическом сеансе как про-дирание, как преодоление барьеров, раз-дирание, расширение пространства, как отодвигание привычных границ видимого-невидимого, явленного-неявленного, как наталкивание на границу, как рождение.¹⁷

Перевод прошлого в историю, наречение словом. Все это вновь касается «функции времени в реализации человеческого субъекта» (3:20). Неименованное словом уйдет в царство теней, будучи отброшенным (Verwerfung), это нечто не будет присутствовать в речи субъекта, не будет интегрировано в его историю. Лакан называл это «первым ядром того, что впоследствии получит название симптома… Конституировав свое первое ядро вытеснение начинает действовать» (3:254). Именно поэтому между «тиснением и символическим вытеснением никакой существенной разницы нет. Есть лишь одно различие: в такой момент рядом нет никого, кто мог бы субъекту дать в помощь слово» (3:254, курсив мой). С этой точки зрения чрезвычайно важным предстает непрерывность истории субъекта. Впрочем, конституирование истории неиэбежно влечет за собой «забвение целого мира теней, которые не получают доступа к символическому существованию. А если такое символическое существование удается субъекту и полностью им принимается, оно не влачит за собой никакого груза» (3:254). Непрерывность истории субъекта, отсутствие в ней мучающих пробелов – то к чему стремится психоанализ, то, что может стать терапевтичным.

Трудно не сказать о том, что наиболее близко и дорого мне во взгляде Фрейда на время, что, однако, часто ставится под сомнение. Впрочем, само существование механизма последействия, на мой взгляд, делает эту связь обоснованной. Я имею в виду его близость с экзистенциальным пониманием временности человеческого существа, поиска своего смысла в переосмыслении своего прошлого в соответствии с «проектом» будущего. По мысли Сартра, знание прошлого и о прошлом, его необходимость, «живость» или «мертвость» привходит только из будущего, из проекта в будущее. «Для того чтобы мы «имели» прошлое нужно, чтобы мы его удерживали в существовании самим нашим проектом к будущему. Мы не получаем наше прошлое, но необходимость нашей случайности предполагает, что мы не можем не выбирать его. Именно это означает «иметь» в бытии свое собственное прошлое». И еще: «именно благодаря этому проекту устанавливается сложная система возвращающегося, которая допускает какой-либо фрагмент прошлого в иерархизированную и многозначную систему, где, как в произведении искусства, каждая частичная структура указывает различными способами на другие различные отдельные структуры и на общую структуру» (1:508). Не напоминает ли это конституируемую в психоанализе историю?! Удачная историческая конструкция позволяет воскресить забытое, преданное забвению по следам, намекам, знакам, делая их видимыми, явленными, выраженными словом. Это не что иное, как придание смысла патогенному образу, переживанию, как возможность озвучить, перевести из видимого в говоримое, присвоить визуальному образу имя в плетущейся ткани историчности субъекта из словесного кружева. Необходимое слово, воскрешающее образ, извлекает из невидимого, мучающего, позволяет перевести прошлое в историю. «Путь воссоздания истории субъекта принимает форму поиска воссоздания прошлого» (3:20).

Анализ предстает не как реконструкция прошлого, а конструирование истории из крох, обрывочных воспоминаний, ассоциаций, знаков, следов, в речевом их усвоении, в переписывании истории.

3. Пространственно-временная воронка галлюцинации

Если в случае невроза происходит деформация временного опыта субъекта, что проявляется в таких невротических механизмах защиты как изоляция (Isolieren), отмена раннее сделанного (Ungeschehenmachen), то в случае с психозом речь скорее идет о деформации как временного, так и пространственного опыта субъекта. Галлюцинаторный феномен предстает как разрыв в непрерывности привычного пространства-времени, как выпадение из пространства–места и времени, как их исчезновение. Коллапс целостного пространства-тела, деформация тела и сворачивание времени, прорвавшееся, например, в галлюцинации об отрезанном пальце Человека-Волка, завязывает его в воронку безвременья, преодолев временную линейность в повторении некогда непризнанного, отброшенного, в возврате, казалось бы, преданного забвению прошлого… В галлюцинации субъект «затягивается в какую-то временную воронку, возвратившись из которой он не в состоянии сосчитать круги, преодоленные им во время спуска и подъема, тем более что возврат на поверхность обычного времени никак не зависело от собственных усилий» (3:416). Нечто подобное происходит иногда в сновидении. Тело сновидца может распылиться, исчезнуть в момент встречи с тем, «перед чем замирают все слова», например, с зевом, рождающим и поглощающим как, например, в сновидении об Ирме. Точнее разлагается, распадается, исчезает, распластовывается субъект в скидывании с себя коллажа из череды идентификаций. В этом зиянии пустоты, в неявленности бытия, в отторгнутости от первоначальной символизации Фрейд, а впоследствии Лакан усматривают особый механизм, являющий собой то, что оказалось изгнано, отброшено, - Verwerfung. Приставка Ver свидетельствует о полагании конца всякому проявлению символического порядка, об удалении, вынесении, изгнании, о невозможности встроиться в пространство и время субъекта, об отбрасывании в «никуда» и «никогда». Отныне это нечто не будет в хайдеггеровском смысле «отпущено в бытие», не обнаружится в истории субъекта. Лакан извлекает это понятие из текстов Фрейда. Так, он обращает наше внимание на то, что в тексте Фрейда в случае человека-волка «речь не идет о вытеснении». В данном случае «субъект о кастрации не желает ничего знать в смысле вытеснения»(3:411) «При этом не то чтобы он выносил какое-то суждение о ее существовании – просто он поступает так, как если бы ее не было вовсе» (3:411). Суждение о существовании так и не привходит для субъекта, «это нечто» пребывает внешним для субъекта, так и не став внутренним, не будучи символизированным, не будучи отпущенным в бытие. «Verwerfung полагает конец всякому проявлению символического порядка, т.е. пресловутому Bejahung, которое предстает у Фрейда как тот первичный процесс, в котором атрибутивное суждение берет свое начало и который являет собой не что иное, как изначальное условие для того, чтобы нечто реальное могло предстать в откровении бытия, или, говоря языком Хайдеггера, быть отпущено в бытие» (3:413). То, что оказалось так и не символизированным, не явилось на свет символического, является в виде Реального. Реальное лишено пространства и времени, точнее связей в пространстве и времени субъекта. Вторжение Реального в галлюцинации, в сновидении останавливает время, распыляет пространство-тело сновидца. Фрейд в случае человека-волка подчеркивает: «Два момента сновидения произвели на него самое сильное впечатления,- во-первых-полное спокойствие и неподвижность волков и, во-вторых, напряженное внимание, с которым они на него глядели» (16:175). В неподвижности волков, в отсутствии движения – свидетельство исчезновения времени, его остановки, его замирания. Миг становится вечностью. Единственным действием в сновидении явилось распахивание окна: «волки сидели неподвижно без всякого движения на ветках дерева справа и слева от ствола и глядели на меня» (16:172). Символ, в лакановском смысле, оказывается отторгнут от первоначальной символизации, «он образует то, что собственно говоря, не существует, и в качестве такового он вне-существует (ex-siste), ибо все существующее существует лишь на фоне предполагаемого отсутствия» (3). Это внешнее пребывает вне времени, вне пространства, в навязчивых возвратах, повторах, разрушающих привычное пространство- время. Галлюцинация вырывает из привычного пространства-времени, воспоминание возвращает к ним. Воспоминание имеет отношение к точно локализованному пространству, к определенному времени, пусть смещенным в покрывающих воспоминаниях (Deckerinnerung), галлюцинация не имеет отношения к пространству-времени. Отторгнутое от истории, не уместившееся в прошлое подобно блуждающим теням дает о себе знать, вторгаясь, взламывая привычные пространство-время. В 1956 году Лакан переводит Verwerfung как «forclusion». Часто отмечают юридическое использование слова означающего «заключение вовне реального факта, отброшенного во внешнюю тьму того, что оказывается невыразимым, непроизносимым, неподдающимся прочтению, исключение, изгнание за грань закона. Русским аналогом этого слова в переводе А.Черноглазова является предизъятие. Пред- и из- привносят с одной стороны темпоральный, с другой – пространственный смысл этому неологизму.¹⁸

Лакан отмечал, что в объяснении галлюцинации довольствуются, как правило, «отдельным регистром, например, регистром принципа удовольствия. Таким образом, галлюцинацию рассматривают как некое первичное движение, подчиненное направленности субъекта на удовлетворение. Мы же не вправе довольствоваться столь простой теорией» (3:79). В 1925 году Фрейдом в работе «Отрицание» поднят сложнейший и фундаментальный вопрос о происхождении внутреннего и внешнего. Конституирование реальности, расположенной вовне, осуществляется посредством суждений о существовании, поскольку реальность уже оказывается представленной благодаря суждениям атрибуции. Суждения атрибуции, которые говорят на языке «древнейших, оральных побуждений»: «это я хочу кушать или хочу ввести в себя, а это я хочу выделить из себя», т.е. «все хороше интроецировать, а все плохое отбросить от себя прочь» (30) – конституируют первое различение внутреннего внешнего, себя и чужого. В случае с суждениями существования «речь не идет уже больше о том, должно ли нечто воспринятое быть принято в Я или нет, а о том, может ли нечто, существующее как представление в Я, быть вновь найдено в восприятии» (30). То, что было изъято из символического, оттрогнуто вновь возникает в Реальном, то, что было упразднено внутри вновь появляется вовне, не признанное вторгается ввиде галлюцинации, в виде Реального. Потрясение, коллапс внешнего мира перед лицом чуждости вторгаемого, изгнание во внешнюю тьму первичного внутреннего мира, возврат из ничейной земли, «это было настолько же насколько и никогда не существовало». Отбрасывание (Verwerfung) генитального плана не располагается на том же уровне что отрицание (Verneunung). Ничто не проявляется в регистре символического: для человека-волка не существует суждения (Bejahung) о существовании генитальной плоскости. Единственным следом отторгнутого, изгнанного в символическом регистре предстает галлюцинация, непризнанное вторгается в сознание в форме увиденного. Впрочем, в тот момент нет ничего, что-то появляется постфактум в рассказе о галлюцинации, в тексте заполняющем зияющую пустоту, в нарративизации, противящейся полному коллапсу времени и пространства. Вторгающееся способствует выпадению из пространства-времени, их деформации, преломлению. Реальное противится, ускользает от символизации в кричащем проявлении галлюцинаторной реальности. «В суждении атрибуции речь шла о том, чтобы изгнать или вобрать в себя. В суждении существования речь идет о том, чтобы принимать… субъекту представление, которому более не отвечает, но отвечал в ретроспективе объект» (3:401).

Яркость сновидения Человека-Волка стирает надолго границы реалии и сновидения, представленого и воспринятого, яви и галлюцинации: «Прошло довольно много времени, пока я убедился, что это был только сон – так естественно и ясно рисовалась мне картина, как открывается окно и на дереве сидят волки» (16:172). Распахивание окна, которое по мысли Фрейда означает «вдруг открываются глаза», пристальный напряженный взгляд волков: «как будто все свое внимание они сосредоточили на мне» (16:172) не что иное, как столкновение со своим взглядом, взглядом несуществующего себя. «Внимательное разглядывание, приписываемое в сновидении волкам, оказывается нужно перенести» на самого сновидца. (16:177). В неподвижности волков, в отсутствии движения, в замирании мига свидетельство остановки времени, его исчезновение. В оцепенении субъекта, в столкновении с взглядом несуществующего себя - сведение «на нет» субъекта, его пленение, исчезновение, коллапс.

Рассмотрение механизма отбрасывания (Verwerfung) касается фундаментального для психоанализа вопроса о внутреннем и внешнем. Этот вопрос пронизывает все пласты метапсихологии Фрейда, а его осмысление требует задействования практически всех понятий психоаналитического дискурса, заставляя вновь и вновь возвращаться к новым точкам зрения, к новым ракурсам, вскрывающим всю сложность данного вопроса. Например, осмысление данного вопроса предстает не возможным без не менее сложного в психоанализе понятия «испытания реальности», разработка которого не давала Фрейду покоя всю жизнь, начиная с «Набросков научной психологии» (1895) и кончая фундаментальной для психоанализа работой «Отрицание» (1925), представая как своего рода «крест» психоаналитической мысли. В свою очередь разграничение внутренних и внешних стимулов, представлений и восприятий связано с другой фундаментальной и для философии и для науки всего 20-го века оппозиции субъект-объект. Психоанализ вновь задается вопросами: как привходит для ребенка внешний мир, что такое объект в контексте психической реальности – единственной главенствующей реальности в психоанализе, что такое внешний мир вообще, каково струтурное различие ухода от реальности при неврозе и психозе, в чем особенности конституирования субъективного измерения, рождения внешнего мира во множестве и отличии объектов?! Воистину, вопросы скорее онтологических метафизических горизонтов, вопросы о границах человеческого существования, к которым очень близко подходит психоанализ. В то же время, очевидно, что притом, что все перечисленные вопросы тесно связаны между собой, в то же время каждый из них остается уникальным и самобытным, имеющим отношение не только к психоанализу, но и к другим областям знания.

4. Психоанализ на границе времен

4.1.(Не)обратимость

В современной Фрейду науке существовали две концепции времени, соответствующие противоположным картинам физического мира. Одна из этих концепций времени имела отношение к динамике, основы которой были заложены в 17 и 18 веках, и была основана на обратимых во времени законах. Согласно этому представлению между будущим и прошлым существует полная эквивалентность, а значит, между предсказанием будущего и восстановлением прошлого нет никакого различия. Время обратимо и по существу иллюзорно и в фундаментальных структурах мироздания никакого времени нет. Моделью Вселенной служил маятник, колебания которого обратимы во времени. Вторая концепция имела отношение к термодинамике, возникшей в 19 веке, и была основана на представлении о том, что Вселенная необратимо движется к своей тепловой смерти, нивелирующей все различия. Итак, в первой речь шла об обратимых равновесных процессах и о законах симметричных относительно времени, а во второй – о необратимых и направленных во времени процессах.¹⁹ О каких процессах (обратимых или необратимых) идет речь в психоанализе? Интересно, что в литературе последних 40-50 лет можно встретить постулируемые аналогии воззрений Фрейда, например, с концепцией Пиаже именно на основании равновесности и обратимости психических процессов²⁰ (!). Однако так ли это в психоанализе?! Вопрос отнюдь не праздный.

Оригинальный психоаналитический взгляд на время, оставивший далеко позади современные ему представления, может помочь ответить на этот вопрос. Само существование механизма последействия (Nachtraglichkeit) вряд ли оставляет сомнение: в психоаналитическом осмыслении будущее не заложено в настоящем, оно не вытекает из настоящего подобно траектории идеального полета или колебаниям маятника, рассчитанных из начальных условий. Эквивалентности между прошлым и будущим нет, а значит, нет, и не может быть обратимости. Тем не менее, часто игнорируют этот чрезвычайно важный, на мой взгляд, фундаментальный для психоаналитического осмысления факт, а именно – психические процессы необратимы. Подтверждением этого игнорирования являются многочисленные психотерапевтические практики, к сожалению, неизменно возводящие свои истоки к классическому психоанализу, так называемого катарсического отреагирования. Психоанализ же собственно начинается с отказа от катарсического метода в 1895 году.²¹ Безусловно, принцип постоянства как основа экономической теории Фрейда, согласно которому психический аппарат стремится поддерживать имеющееся в нем количество возбуждения на возможно более низком и устойчивом уровне может создать иллюзию обратимости психических процессов. Не случайно принцип постоянства возводят к «принципу устойчивости» Фехнера и связывают с «идеей постоянства», главенствующей в физике равновесных обратимых процессов. Эта иллюзия вполне обоснована: есть некий оптимальный или минимальный уровень энергии психического аппарата, к которому вновь стремится любое отклонение от него. Однако принцип постоянства в сопоставлении с принципами удовольствия, Нирваны, навязчивого повторения, высвечивает иными гранями. Более того, о неполной обратимости психических процессов Фрейд высказывался с самого начала. Приведу несколько цитат. В «Толковании сновидений», говоря о работе толкования как об обратной работе сновидения, Фрейд отмечал: «деятельность сновидения шла обратным путем, и вовсе не так уж вероятно, что эти пути доступны и обратном направлении» (12:371, курсив мой).²² В 1909 году Фрейд пишет: «Страх остается даже тогда, когда желание могло бы быть удовлетворенным. Страх уже больше нельзя превратить в либидо, которое чем-то удерживается в состоянии вытеснения» (14:161). В этой же работе Фрейд пишет: «При истерии страха уже начинается психическая работа, имеющая целью психически связать ставший свободным страх. Но эта работа не может ни превратить страх обратно в либидо, ни связать его с теми комплексами, из которых оно произошло» (14:250). Чрезвычайно важным с этой точки зрения является механизм возврата вытесненного²³, который предстает именно как отдельный механизм, а отнюдь не простая обратимость процесса вытеснения.²⁴ В 1915 году Фрейд рассматривает «возврат вытесненного» как важный и самостоятельный этап в процессе вытеснения наряду с «первовытеснением» и «вытеснением в последействии» (32:118). Более того, «вытеснение не может попросту исчезнуть, оно должно быть преодолено в смысле Aufbebung»²⁵ (3:91), то есть, упразднено и одновременно сохранено. В работе «Отрицание» (1925) Фрейд отмечает, что способом познания вытесненного является отрицание (Verneinung), которое «является, собственно, уже упразднением вытеснения, но не является еще, разумеется, принятием вытесненного» (30:564). Возможна ситуация интеллектуального принятия вытесненного «при сохранении сущности вытеснения», то есть «самый процесс вытеснения этим еще не упраздняется» (30:564). Об этом речь идет и ранее в работе «Бессознательное» (1915).²⁶ Да и анализ вовсе не обязательно должен двигаться к воспоминаниям. Оказывается, иногда у самого пациента создается глубокое убеждение в реальности события, «убеждение, ни в чем не уступающее убеждению, основанному на воспоминании» (16:58), что терапевтически означает то же самое, что и воскрешенное воспоминание» (15:171). Именно поэтому в «Конструкциях в анализе» Фрейд пишет: «путь, исходящий от конструкции аналитика должен закончиться воспоминаниями анализируемого; но не всегда он простирается так далеко» (15:171). Все перечисленное позволяет утверждать: психические процессы необратимы. Речь может идти только о повторении, проявляющемся в навязчивом стремлении к неизменным жизненным сценариям и ролям, в предрасположенности к травме, манящей и влекущей субъекта, в «притягательном воздействии бессознательных прообразов на вытесненные влечения» (11:236), в возврате вытесненного.

В работе «Воспоминание, повторение, проработка» (1914) Фрейд отмечает: «анализируемый повторяет вместо того, чтобы вспоминать». Повторяет в переносе, в отыгрывании, в том, что «уже проникло из источников вытесненного в его общее поведение, его задержки и негодные направленности, патологические черты его характера (33:150). Именно стремление к повторению, к актуализации конфликта, к переносу его в настоящее время выходит на передний план в психоаналитическом осмыслениии, а не стремление к воспоминанию, которое Лакан вслед за Къеркегором называет античным. Это повторение проявляется и в труде символизации, в речевом усвоении своего прошлого, в многократном воз-вращении в мучительных попытках найти выражение в слове мучающему, не изжитому, в танце-вращении вокруг некоего звукового ряда, в ассоциативных обертонах, слагающихся в рифмы, в хитросплетении созвучий, в которых вновь и вновь, прорывается навязчивое повторение. Ведь «какое-либо сходство, - пишет Фрейд, - предметное или словесное между двумя элементами бессознательного материала служит поводом для создания третьего – смешанного или компромиссного представления» (34) как сцепления полуобразов – полуслов… Повтор как переплетение рифм-звуков, например, Signorelli Botticelli, рифм-образов Signorelli Herzegowina, вращающихся вокруг смерти и сексуальности. Повтор и как стремление упорядочить, на первый взгляд, хаотическую оболочку свободных ассоциаций во вращении вокруг патогенного ядра, и как нарушение привычной хроно-логичности, в отсутствии линейного изложения, в ажурной сети вновь и вновь возвращающей к мучающей травме, в намечаемых фонетических, семантических, почти музыкальных созвучиях-повторах. Повторение – то, без чего невозможно представить психическую реальность, да и само конституирование психоаналитического знания. Возвраты, повторы, переосмысления – то, что создает особую притягательность и многозначность психоаналитического дискурса. По мысли Лакана: «Воссоздание прошлого всегда позволяло выжить психоанализу. Фрейд ставит акцент на воссоздании прошлого» (3:20).

Линейность времени преодолевается, время течет вспять в повторении прошлого, которое «подобно неприкаянному духу обретает покой лишь тогда, когда тайна разгадана и колдовские чары более не властвуют над душой» (11:235).

4.2.Фрейд и Фехнер или Фрейд и Пригожин?

Итак, Фрейд вряд ли оставил сомнения: психические процессы необратимы. А значит все аналогии с равновесными процессами и обратимым временем, то есть с физикой 18-19-го столетий, а также попытки возвести энергетическую модель Фрейда к Фехнеру, бессмысленны. Тогда правомерен вопрос: быть может, фрейдовские представления здесь близки представлениям в термодинамике, для которой, кстати, процессы носят необратимый характер? Тем более что Фрейд пользуется понятиями «свободной энергии», «связанной энергии», которые были введены Гельмгольцем в рамках второго принципа термодинамики. А самое главное, начиная с 1918 года, Фрейд говорит об энтропии. Так, в 1918 году Фрейд пишет: «при превращении психических процессов приходится принимать во внимание понятие об энтропийном факторе, большая степень которого мешает исчезновению уже свершившегося» (16:236). Это более чем удивительно, ведь речь идет об энтропийном факторе, о котором в рамках классической научности боялись даже упоминать в силу того, что энтропия вносила вероятностный фактор, который связывался с неполнотой знания и рассматривался как порок. Не правда ли, тенденция психического аппарата к устранению напряжения и к разрядке имеющейся энергии или в еще более ярко выраженной форме - принцип Нирваны, который связан с тендецией к возврату к покою неорганической материи и «означает «нечто большее, нежели… закон постоянства или гомеостазиса» (35:364), уж очень напоминает представление о неуклонном движении замкнутой системы к тепловой смерти, нивелирующей все различия?! Согласно этому закону в замкнутой системе неравновесные процессы сопровождаются ростом энтропии по мере приближения системы к состоянию равновесия. Интересно, что процессы старения, по мысли Фрейда, также сопровождаются ростом психической энтропии (28:46). На первый взгляд, эта аналогия со вторым законом термодинамики выглядит очень убедительной! Но, позвольте! Мы наталкиваемся на серьезную проблему – как в таком случае обьяснить процесс становления, появления нового, созидающую силу времени, жизни вообще?! Где в таком случае найти место влечениям к жизни?! Что позволяет избежать прямых путей возврата к неорганической материи?! Как эта проблема оказалась разрешена в психоанализе? Именно разрешена, - ведь Фрейд постулирует не только влечение к смерти, то есть к покою неорганической материи, но и влечение к жизни?! Что способствует связыванию и сохранению более крупных органических, биологических единств, что позволяет избежать смертельной для организма полной энергетической разрядки?!

В 1924 году в работе «Экономические проблемы мазохизма» Фрейд пишет: либидо, встречая в живом организме господствующее влечение к смерти, к деструкции, «которое хотело бы разложить это клеточное существо и перевести в состояние неорганической стабильности», связывает (Bindung) это разрушительное влечение и отводит «вовне с помощью органической системы мускулатуры» (36:355). Это смешение влечений, обуздание влечения к смерти (Bandigung) препятствует их расслоению (Entmischung). С одной стороны, Фрейд постулирует косный характер влечения, выражающийся в стремлении к восстановлению прежних состояний. С другой, по тонкому замечанию Лакана, всякий раз Фрейд «вынужден констатировать, что за проявлением стремления к восстановлению неизменно остается что-то еще, ничем не обусловленное, парадоксальное, таинственное» (5:99). Это что-то еще оставшееся – суть стремление к повторению, а не к восстановлению. Именно это стремление к повторению позволяет Фрейду говорить о жизни, производящей «обманчивое впечатление сил, стремящихся к изменению и прогрессу, в то время как они пытаются достичь прежней цели на старых и новых путях» (10:405). «Не думайте, будто жизнь – это восхитительная богиня, явившаяся на свет, чтобы произвести в итоге прекраснейшую из всех форм, будто есть в жизни хоть малейшая способность к свершениям и прогрессу. Жизнь – это опухоль, плесень и характерно для нее не что иное как склонность к смерти». Прежней целью является смерть. Жизнь сопряжена со смертью, всегда возвращаясь к ней, «а если и кружит по все более широким и удаляющимся от нее орбитам, то лишь под действием того, что Фрейд называет элементами внешнего мира. О чем грезит жизнь, как не о покое самом полном в ожидании смерти?!» (5:332). «Жизнь не желает исцеления. Негативная терапевтическая реакция присуща ей по природе» (5:332). Причем, по мысли Лакана, даже если представить себе возврат всего живого к неодушевленной природе, к покою камня, «ничто не доказывает при этом, что тогда, после уничтожения всего, что возникло и считается у нас жизнью, воцарится внутри полная неподвижность, что в глубине бытия не кроется боль». Это та неотделимая от бытия боль, которая «связана у живого существа с самим существованием его. Но ничто не доказывает, что боль эта свойственна лишь живому – ведь и неживая природа оказалась… по-своему одушевленной, бродящей, гниющей, кипящей, даже взрывоопасной» (21:286). Именно за этим занятием «проходит время едва вступившего в жизнь грудного младенца, которому стрелки циферблата лишь изредка приоткрывают на краткий миг глазок времени. Для того чтобы ввести его в ритм, посредством которого достигаем мы согласия с миром, его нужно вытаскивать из этого состояния едва ли не силой» (5:332). Жизнь только и грезит о том, чтобы умереть – умереть, уснуть и видеть сны» (5:333). Эти мысли Лакана лишь резюмируют сказанное Фрейдом в 1924 году в «Экономических проблемах мазохизма». Обманчивые силы, стремящиеся к изменению и прогрессу, «в то время как они пытаются достичь прежней цели на старых и новых путях» (5:405). Организм хочет умереть по-своему, у каждого свой путь смерти. Что заставляет вновь родившегося «уйти» на более длинные, окольные пути к покою? Что это за «элементы внешнего мира», о которых говорил Фрейд, которые способствуют отклонению от кратчайшего пути? В лакановском смысле потребность к повторению предстает как нечто свойственное самой сердцевине человеческого существа и вводится она «лишь регистром языка, функцией символа, проблематикой вопрошания в человеческом плане» (6:133). Повторение мыслится как связанное с циркуляцией процесса речевого обмена, как включение в «дискурс контура цепи», который субъект обречен воспроизводить (5:133). Резонен вопрос – что это за повторение, которое позволяет говорить Фрейду о жизни?! Ведь с одной стороны навязчивость (Zwang) предстает как сама основа влечений: «В психическом бессознательном следует, конечно же, признать власть «навязчивого повторения», исходящего от побуждений, и, видимо, зависящего от внутренней природы самого влечения, достаточно сильного для возвышения над принципом удовольствия» (37:274). С другой, это важнейшее понятие клиники навязчивых состояний: навязчивые мысли (Zwangsvorstellungen), действия (Zwangshandlungen), аффекты (Zwangsaffekte). Более того, важный элемент повторения встречается в работе «Отрицание» (1925). Рассуждая о суждениях существования, Фрейд отмечает: «первая и ближайшая цель испытания реальности заключается не в том, чтобы найти в реальном восприятии соответствующий представлению объект, а в том, чтобы вновь найти его, убедиться, что он еще существует». И далее: «в качестве условия для установления испытания реальности необходима утрата объектов, которые некогда принесли реальное удовлетворение» (30:238). Итак, субъект повторяет попытки вновь найти утраченный объект, объект, некогда приносивший удовольствие. Это начало конституирования границы внутреннее–внешнее, разворачивания предметного мира, привхождения принципа реальности. Но возможно ли на пути повторения обрести тот искомый объект вновь? Ответ очевиден. Любой вновь обретенный объект будет лишь слабым подобием, тенью утраченного. В этом судьба человеческого желания, но в этом и возможность включения субъекта в мир символический, в котором появляется возможность «созидающего» повторения на путях разворачивания все новых и новых объектов - заместителей!²⁷ Влечения к смерти продолжат свое действие, они «непрерывно производят свою работу» (10:424), но при этом, позволив уйти на все более долгий и продолжительный путь. Эта непрерывная работа проявляется, например, в разделении влечения к смерти и влечений к жизни: в случае меланхолии, когда влечение к смерти проявляется в чистом виде (2:128), или в неврозе навязчивых состояний. Быть может навязчивость, проявляющаяся в клинике неврозов – всего лишь частный «неудачный» случай всеобщего стремления к повторению, связанный с индивидуальной судьбой желания, например, с вязкостью либидо (Klebrigkeit der Libido), а значит фиксацией на одном и том же способе удовлетворения?! Интересно, что сам Фрейд проводил аналогии вязкости либидо и энтропии (28). В словаре Лапланша и Понталиса в статье вязкость либидо отмечается: «преобразования психической энергии не позволяют высвободить всю ту энергию, которая имелась в наличии в данный момент времени» (11:127). Итак, имеется нечто, выводящее систему из гомеостаза. Это нечто – стремление к повторению. Принцип навязчивого повторения находится по ту сторону принципа удовольствия, по ту сторону равновесных процессов, по ту сторону тенденции к восстановлению, по ту сторону гомеостаза. Целью жизни является смерть, но у каждого свой, неповторимый и несводимый к другому, окольный путь к смерти, возврату к предыдущему состоянию, возврату к абсолютному покою неорганической материи, к неживому. С одной стороны Фрейдом признается консервативная природа живущего, с другой – изменение, развитие. В то же время идея жизненной эволюции как движения к более высокоорганизованным и совершенным организмам или, другими словами, вера в прогресс чужда Фрейду. При этом Фрейд говорит лишь о кажущемся стремлении к совершенствованию» (36:408), или «об обманчивом впечатлении сил, стремящихся к изменению и прогрессу» (36:405).

Необходимость обьяснить процесс становления, развития, самой жизни, притом, что фундаментальное значение приобретают силы деструкции (влечения к смерти), составляет фундаментальную проблему, которая выходит далеко за границы психоанализа. Ее по-разному пытались разрешить в философии и в физике. Эта проблема оказывается не разрешима ни в рамках законов классической механики, ни в рамках термодинамики.²⁸ Действительно, в рамках динамики и теории равновесных процессов не признающих «стрелу времени», т.е. необратимость процессов во времени это не представляется возможным. Что касается второго закона термодинамики, то само существование нашей структурированной Вселенной бросает вызов второму началу термодинамики: ведь, по мнению Больцмана, единственно возможное состояние Вселенной соответствует ее тепловой смерти. Каким образом это оказалось возможным в психоанализе?

Как это ни удивительно для того времени, но оказалось это возможным посредством признания случайностного фактора (!). Удивительно, так как этот фактор в классических идеалах научности неизменно связывался исключительно с неполнотой знания и носил негативный смысл, подрывая жесткий детерминизм законов классической механики. В 1910 году Фрейд отмечает «разделение детерминизма нашей жизни между «необходимостями» нашей конституции и «случайностями» нашего детства»: «Мы… охотно забываем, что, в сущности, все в нашей жизни случайно, начиная от нашего зарождения вследствие встречи сперматозоида с яйцеклеткой, случайность, которая поэтому и участвует в закономерности и необходимости природы и не зависит от наших желаний и иллюзий» (38:78). В 1920 году Фрейд пишет: если «все органические влечения консервативны, приобретены исторически и направлены к регрессу, к восстановлению прежних состояний, то мы должны все последствия органического развития отнести за счет внешних, мешающих и отклоняющих влияний» (10:405, курсив мой). Важно, что в 1937 году, упоминая концепцию влечений Эмпедокла и усматривая аналогию с психоаналитической теорией влечений, Фрейд пишет: «в выстроенное им учение входят и такие современные идеи, как ступенчатое развитие живых существ, выживание наиболее приспособленных и признание роли случая (tnch) в этом развитии» (28:50, курсив мой – А.Ю.). Логика Фрейда неутомимо влечет его от принципа удовольствия как господствующего к признанию за ним лишь тенденции, или от жесткой каузальности и сверхдетерминизма, царствующих в это время в бихевиоральной психологии, к множественной детерминации, психических процессов, и взаимодополнительности многих причин. Речь идет именно о множественной детерминации, а не о сверхдетерминации как жесткой причинно-следственной связи. Как это ни парадоксально, но намеченный способ разрешения этой проблемы роднит психоанализ с современными представлениями в физике неравновесных процессов, развиваемых в рамках концепции И.Пригожина.²⁹ В рамках этих представлений необратимость пронизывает все уровни мироздания, и она способна быть конструктивной, являясь больше синонимом жизни, чем смерти. Поток времени необратим, симметрия между прошлым и будущим нарушена. Чрезвычайно важной становится роль вероятности и случайности, которые, наряду с необратимостью, оказываются включены в фундаментальные законы физики. Именно в рамках концепции Пригожина, посредством признания случайностного фактора и включения хаоса в фундаментальное динамическое описание, появилась возможность увязать эволюционный фактор с одной стороны, и вечное стремление к деструкции, к хаосу с другой. При таком подходе «рождение Вселенной следует не детерминистическому закону, а реализует некую «возможность… по мере того, как Вселенная эволюционирует, обстоятельства создают свои законы» (18:246). Пригожин в 1994 году, аппелируя к теории неравновесных процессов, пишет: «Теперь мы понимаем, что детерминистские, симметричные во времени законы соответствуют только весьма частным случаем. Что же касается несводимых, вероятных законов, то они приводят к картине «открытого» мира, в котором в каждый момент времени в игру вступают все новые возможности» (6:11, курсив мой). «Новые возможности» Пригожина, впрочем, также как «мешающие и отклоняющие влияния» Фрейда, - суть то, что позволяет обосновать становление, развитие, а также оправдать роль случая в особых точках-событиях. Пригожин называет их точками бифуркации – точками «раздвоения» траектории системы, в которой нельзя точно спрогнозировать ход дальнейшей траектории. В психоанализе это называется психическими событиями-травмами. И точки бифуркации и события-травмы лежат по ту сторону гомеостаза. В концепции Пригожина, именно в условиях далеких от равновесных, системы могут скачкообразно переходить в качественно иное состояние, меняя траекторию своего становления (!). С экономической точки зрения в психоанализе травма предстает как пролом защиты от раздражений, как невозможность связать вновь приходящую несвязанную энергию, как действие, которое Фрейд называет «нивелирующим и разрушительным» и уводящим от гомеостаза. Однако хаос или влечение к смерти может быть конструктивным, порождая новые единства, новый порядок. Признание конструктивной роли деструкции, энтропии или смерти, оправдание роли случайности, признание необратимости процессов или «стрелы времени», - то есть все то, что Фрейд в 1920 году в «По ту сторону принципа удовольствия» именует «спекуляцией, иногда далеко заходящей, которую каждый, в зависимости от своей личной установки, может принять или отвергнуть» (10:394), в наше время – физическая концепция, касающаяся фундаментальных характеристик мироздания.

Представляются интересными те требования, которые выдвигает И.Пригожин к знанию, способному обьяснить становление и созидающую силу времени. Первое требование – признание необратимости времени как нарушенной симметрии между прошлым и будущим. Из вышесказанного необратимость психических процессов в психоанализе – вопрос не вызывающий сомнений. Второе требование – необходимость введения понятие событие, которое, по мысли Пригожина, означает, что «происходящее не обязательно должно происходить… История стоит того, чтобы о ней поведать только в том случае, если хотя бы некоторые из описываемых в ней событий порождают какой-то смысл». С ним же связано третье требование – «некоторые события должны обладать способностью изменять ход эволюции, т.е. эволюция должна быть нестабильной» (18:67). Мне хочется вновь произнести сакраментальное – потрясающе! Разве не об этом психоанализ?! События из первосцен, первотравм, словно блуждающие тени, которые могут так и никогда не вмешаться задним числом, не заявить о себе, а могут дать о себе знать, изменив ход психического развития, «покалечив» будущее.³⁰ События, которые угадываются, конструируются лишь исходя из следов, травматических последствий в настоящем. Prägung - (слово, созвучное удару, оттиску, чеканке) травматического события, может «вновь заявить о себе по мере входа субъекта во все более и более организованный символический мир» (3:252). И далее «когда благодаря игре событий Prägung оказывается интегрированным в историю в форме символа, оттиск грозит появиться в любой момент» и может приобрести характер травмы, событие может стать ядром того, что впоследствии получит название симптома» (3:254). Травматический статус забытому событию присваивает будущее, необходимость прошлого привходит из будущего, травма заявляет о себе задним числом. Прошлое конструируется из настоящего, настоящее выбирает прошлое, следствие выбирает причину, травматическое событие угадывается из следов в настоящем. Будущее перестает быть данным, оно не заложено в настоящем. Симптом – суть мнесический символ некоей травмы, который Фрейд сравнивает с памятниками в честь того или иного события, сможет получить свое значение лишь в будущем «посредством его символической реализации, его вписывания в историю субъекта» (3:211). Только будущее из череды событий, своего рода точек бифуркаций, решает, является ли прошлое живым, или мертвым, отброшенным (Verwerfung), отторгнутым во внешнее, изгнанным из внутреннего, а значит не произносимым и невыразимым, вытесненным (Verdrängung) или вплетенным в ткань историчности субъекта. С этой точки зрения психоанализ уходит от гипотезы полного детерминизма Лапласа.³¹ Ведь в рамках жесткого детерминизма будущее полностью предопределено настоящим. Сомнений в выборе из предложенной в заглавии альтернативы нет. Конечно Фрейд и Пригожин. В противном случае сквозь призму динамики и термодинамики 18-19 столетия работа «По ту сторону принципа удовольствия» предстает полной неясностей неразрешимых для формальной логики противоречий и парадоксов. И не случайно, по справедливому замечанию Лакана, этот текст «так и остается до сих пор буквально за семью печатями»…(5:58).

4.3.Психоанализ и принцип дополнительности

С принципом дополнительности, который был сформулирован в физике Нильсом Бором, связывают парадигмальный сдвиг в развитии науки. Согласно этому принципу, для описания физического объекта, относящегося к микромиру его нужно описывать во взаимодополнительных системах описания. Оказалось, что одна логическая конструкция недостаточна для описания мира микрочастиц. Принцип дополнительности требовал ухода за общепринятую точку зрения, за рамки формальной логики в описании картины мира. Классическая логика оказалась недостаточной для описания внешнего мира. Впрочем, о философской и культурологической значимости принципа дополнительности, сформулированного в 1927 году, написано и сказано очень много. Парадокс в том, что в текстах Фрейда можно, по сути, встретить все тот же принцип дополнительности уже в 1916-1917 годах. Вспомним дополнительные ряды (Erganzungsreihe), когда в возникновении невроза выбор между экзогенными и эндогенными факторами становится излишним. Оказывается и наследственные факторы, и детские фиксации, и более поздние травмы одинаково необходимы и взаимодополнительны для обьяснения этиологии неврозов, подобно тому, как в мире микрочастиц электрон предлагается рассматривать и в корпускулярном и в волновом аспектах, считая оба истинными и взаимодополняющими! Разные точки зрения отныне бессмысленно сталкивать друг с другом, они предстают как сосуществующие, взаимодополнительные и равно необходимые аспекты. Однако это не единственный повод для того, чтобы говорить о психоанализе и принципе дополнительности…

В «Лекциях по введению в психоанализ» 1916-1917гг. есть удивительная мысль Фрейда: «в психоанализе мы уже так часто убеждались, что противоположности не означают противоречия» (39:74, выделено мною – А.Ю.). На мой взгляд, в одной этой фразе Фрейд, предвосхитил универсальный принцип нарождающегося культурного пространства (!). Только в 1931 году К.Гедель сформулирует теорему о неполноте логических систем, согласно которой система либо непротиворечива, либо неполна. Итак, обычные логические системы, в которых противоположности противоречат друг другу, неполны. При полном описании, выходящем за рамки формальной логики, противоположности могут сосуществовать, более того, не противореча при этом друг другу и будучи взаимодополнительными и взаимонеобходимыми.

Классические психоаналитические тексты пронизаны дуализмами. При внимательном рассмотрении становится очевидно, что эти дуализмы – суть не пары противоположностей, «развести» их нельзя. Они отнюдь не являются многократными отголосками картезианской оппозиции душа – тело, качественно отличны от дуализмов картезианской традиции и не умещаются, подобно последним, в формулу «или-или». Перед нами предстает сложное пространство, в котором со-существуют не противоречащие друг другу противоположности, да и на полюсах дихотомий трудно представить себе ситуацию, в которой одна из оппозиций присутствует в «чистом виде». Так, например, все попытки мысленного разведения бинарных конструкций первичных влечений (влечения Я - сексуальные влечения или влечения к жизни - влечения к смерти) невозможны. Они предстают как исчезающие, неуловимые, переходящие одно в другое понятия. Противоположность между влечениями, сексуальными и влечениями к самосохранению, о которой говорит Фрейд в 1911 году, остается лишь видимостью. Подтверждением этому является дальнейшая судьба первой теории влечений – вначале Фрейд пытался соотнести влечения к самосохранению с влечениями к смерти, обьясняя тем, что влечения к самохранению - это «влечения, определяющие путь каждого организма к смерти», впоследствие все же вернулся к мысли о либидной природе влечений к самосохранению. Сам характер этих поисков свидетельствует о том, что жесткой границы между этими влечениями нет. Влечения обнаруживают свою двойственность, взаимодополнительность, которую невозможно «препарировать». Что касается второй теории влечений, то глубочайшая мысль Фрейда – «цель всякой жизни – есть смерть» (10:405), по сути, делает бессмысленными все размышления о противоположности влечений к смерти и влечений к жизни. В действительности мы имеем дело со смесью влечений – их можно представить как соединение в различных пропорциях влечений к жизни и влечения к смерти во взаимодополнительных рядах или с различной степенью их связывания (Bindung) или расслоения (Entbindung).³² Пространство психоаналитической мысли предстает в сложном взаимопереплетении этих влечений, которые только на первый взгляд предстают как противоположности. Многочисленные частичные влечения стягиваются у Фрейда в «локальности» первичных влечений и при этом все это динамичное напряженное пространство управляется тремя полярностями: «активный - пассивный», «удовольствие - неудовольствие», «субъект (Я) - объект (внешний мир)» (40:143). И вновь мы встречаемся с дуализмами, не умещающимися в формулу «или - или». Так, активное и пассивное сосуществуют, так как «превращение влечений посредством поворота от активности к пассивности и обращение на самого себя никогда не распространяется на влечение во всем обьеме» (40:139). Что касается экономической полярности удовольствие – неудовольствие, то только на первый взгляд компоненты этой полярности предстают как противоположности, так как удовольствие связано с уменьшением напряжения в психическом аппарате, а неудовольствие с ростом. Но уже в 1915 году Фрейд пишет, что «гипотеза эта страдает неопределенностью, поскольку нам не удалось определить суть отношений между удовольствием и недовольствием через изменение силы возбуждения. Ясно одно: эти отношения могут быть весьма различны и уж в любом случае не могут быть простыми» (40:139). Оказывается, неудовольствие одной системы является одновременно удовольствием для другой (10:391). Неоднозначность упомянутой экономической полярности ярко проявляется в рассмотрении взаимоотношений между принципом удовольствия с одной стороны и принципами постоянства, реальности и Нирваны с другой. Фрейд отмечает, что «нельзя сомневаться в том, что имеются приносящие неудовольствие спады напряжений» (36:350). Принцип удовольствия как стремление к связыванию и устранению напряжений нельзя отождествлять с принципом постоянства как стремлением к поддержанию имеющегося в нем количества возбуждения на постоянном и возможно более низком уровне, хотя он и выводится из последнего. Быть может тогда можно отождествить принцип удовольствия и принцип Нирваны? «В экономических проблемах мазохизма» (1924) Фрейд отмечает: «принцип Нирваны претерпел в живом существе такую модификацию, благодаря которой он превратился в принцип удовольствия, и отныне мы будем избегать считать эти два принципа за один» (36:351). Парным принципу удовольствия является принцип реальности, появившийся у Фрейда в 1911 году. Но этот принцип при всей, казалось бы, противоположности принципу удовольствия все же не противоречит ему, а только видоизменяет его действие, так как прекращается лишь поиск непосредственных удовольствий. Более того, оказывается, принцип удовольствия не господствует, так как «по ту сторону принципа удовольствия» существует наиболее первичная тенденция и от этого принципа не зависимая – принцип навязчивого повторения. Ни один из этих принципов не отменяется другим, более того, именно в их отношениях и связях предстает место каждого из них.³³ Нет необходимости продолжать описывать бинарные оппозиции психоаналитического дискурса. Все они предстают как противоположности лишь на первый, поверхностный взгляд. В рамках этих бинарных оппозиций пульсируют, взаимопревращаясь, взаимоопределяя и взаимодополняя друг друга психоаналитические понятия. Ни одно из них нельзя выделить в чистом «рафинированном» виде, так как при этом окажутся уничтоженными смысловые связи, соотносящие его с другими. Их сосуществование предстает взаимонеобходимым, взаимообогащающим в словесной вязи психоаналитического дискурса. Это напоминает движение по ленте Мебиуса, когда трудно уловить «переход» от одного полюса оппозиции к другому.

Уход Фрейда от общепринятой формальной логики позволил ему найти выход из тупика психофизического параллелизма. Ведь сквозь призму психоаналитического видения психика предстает не как явление только духовного или только материального плана, а рассматривается в целом, во взаимопересечении и взаимодополнительности того и другого. Это оказалось возможным благодаря понятию влечение (Trieb), которое предстало как «пограничное между психикой и соматикой», вместив в себя привычные для западноевропейской мысли оппозиции души и тела. «Сексуальная функция является столь же мало чем-то чисто психическим, как и чем-то только соматическим» (40:129). Подумалось, не являются ли все обвинения в «пансексуализме» классического наследия, все той же привычкой мыслить, увы, в рамках все той же логики «или-или», т.е. в картезианской логике противопоставления души и тела, в котором сексуальности отводится только оппозиция телесности?!³⁴

Важно, что само психоаналитическое знание выстраивается посредством привлечения разных взаимодополнительных точек зрения: экономической, топической, динамической, ни одна из которых не является более объемлющей, более истинной или более полной. Более того, в процессе становления психоаналитического знания ничто не исчезает бесследно, вновь и вновь являя разные стороны. Становление психоаналитического знания невозможно уложить по вектору линейного времени. Только в таком ракурсе психоаналитическое знание предстает в своей глубине, «цветности», «живости». Выстроенное из одной точки зрения, оно (знание) «съеживается», сворачивается в точку, теряет свою глубину, превращая интеграл в дифференциал. История, прошлое коллапсируют, сворачиваются в настоящее, бесцветное, черно-белое. Нелепым было бы датировать, например, конец теории соблазнения 1897 годом. Она вновь и вновь всплывает в творчестве Фрейда, оказавшись причудливым образом вплетена в различные аспекты психической реальности, иногда граничащей с реальными фактами, и порой трудно провести между ними границу. Теория травм проглядывает сквозь временные смещения, механизм последействия, первофантазии, сплетая воедино и желание и реальную сцену, и психическую реальность и материальную реальность. Более того, сам механизм многоступенчатой травматизации вновь свидетельствует о необходимости рассматривать сцены – травмы как взаимодополняющие. Интересно, что вне психоаналитического словаря слово nach имеет еще один смысл и перевод – дополнительность. Впрочем, это понятно и в рамках психоаналитического знания: событие актуализируется лишь благодаря настоящему, в ассоциативной ткани последующих событий жизни, навстоящее становится пусковым механизмом для реанимирования события прошлого.. Они предстают как взаимодополнительные и взаимонеобходимые.

Итак, отныне истина не абсолютна, не объективна, не общезначима. Истин много, у каждого своя субъективность, своя истина. Нет, и не может быть одной единственной, правильной точки зрения, подразумевающей эту самую исключительную точку³⁵ или окончательный выбор в рамках оппозиции «или-или». Это понимание прочитывается в текстах Фрейда. Оно еще не скоро появится в методологии науки. Признание «мультиперспективизма» различных точек зрения, отказ от любого «центра», - все это уже имеет отношение скорее к постмодернистской философии…³⁶

4.4. Проблема истины в психоанализе

Вопрос истины является главенствующим в методологии научного знания. Для конца 19-го столетия представление о единственности, абсолютности и объективности истины не вызывает сомнений. Впрочем, новоевропейский идеал научности уже колеблется, расшатывается философией. Мысли Къеркегора, Ницше, Шопенгауэра – крик в океане общезначимости, в котором оказалась потоплена человеческая субъективность, единичность. Вместо тотальной абстракции, не оставляющей места сингулярности, упомянутые «возмутители спокойствия» обьявили истиной внутренний субъективный мир, своего рода истину-для-меня, заделывая «брешь в мышлении», зияющую со времен Декарта. «Восстание субъективности» - так назовут это впоследствии в философской литературе. Позже «восстание» подхватят современники – А. Бергсон (1859-1941), Э. Гуссерль (1859-1938), З. Фрейд…

1897год… Год, предстающий поворотным и чрезвычайно драматичным моментом в истории развития психоаналитической мысли, когда, по словам Фрейда, «пришлось преодолеть заблуждение, которое чуть не стало роковым для молодой науки» (41:29). Это год отказа от теории сооблазнения, о чем Фрейд «под большим секретом» сообщает Флиссу в письме от 21.09.1897: «Я больше не верю в мою невротику (neurotica)». Реальность сцены соблазнения ставится под сомнение. Точнее, ее подлинность во внешнем объективном мире. Она становится достоянием психической внутренней реальности. Это превращение внешнего во внутреннее, объективного в субъективное, пассивного зрителя в активного творца, автора сценария, разыгрываемого на сцене психической травмы… Сценария, который еще долго будет давать о себе знать в причудливых метаморфозах фантазийных образов и покрывающих воспоминаний. Отныне объективная реальность будет находиться по ту сторону психоаналитического интереса, по ту сторону психической ральности. Вопрос об истине, который неизменно в классических идеалах научности связывался с материальной объективной реальностью, и такое видение было основанием всей совокупности традиционных представлений в теории научного познания, обессмыслился. Отныне истинно все, имеющее отношение к психической реальности, к бессознательным желаниям и связанным с ним фантазиям.³⁷ Истина из объективной становится субъективной. Рушится привычная, фундаментальная для науки дихотомия истина – ложь, оказавшись погребенной под психической реальностью – единственной «объективной», «истинной» реальностью, с которой может и должен работать психоаналитик. Проблема истины приобретает другое измерение, более не умещаясь в оппозицию объективная-субъективная реальность. Отныне речь идет об особом измерении истины - измерении истины субъекта. Быть может, все вышесказанное в контексте нашего времени – почти банальность. В контексте же того времени – это революционный смелый шаг, который делает нелепыми все мысли о близости Фрейда позитивистски-ориентированному мышлению. Более того, представляется важным, что Фрейд не просто ставит вопрос о возможности достижения истины. Отнюдь… Ставится более глубинная проблема – смысла самого понятия истина. Впрочем, тот факт, что сновидения, симптоматические действия, оговорки, ослышки, описки, то есть все то, что было отягощено статусом субъективного, иллюзорного, случайного, а значит, обреченного на «неистинность» и ошибочность, становится предметом интереса, сам по себе является ярким свидетельством переосмысления понятия истина.

Проблема истины в психоанализе приобретает новое звучание. Истина конституируется в речи и имеет отношение к истине субъекта, его истории, к бытию субъекта, к его желанию, к его травме, наконец, к экзистенциальной истине. Она обретает особое субъективное измерение, обнаруживаемое в речевом усвоении своей истории. Это понимание истины во многом предвосхитило философские поиски 30-60-х годов. Так, в хайдеггеровских размышлениях об истине важным является полемика с традиционным пониманием истины как «соответствия или адекватности вещей мышлению». Истина переводится из характеристики знания в характеристику самого бытия. Истина имеет отношение к бытию, открытости или несокрытости (alhueia), которую дарует язык (17). Ведь слово не просто знак, ярлык, приклеенный к вещи; слово само открывает нечто, вводит его присутствие, в то же самое время, одновременно и скрывает сущее. Это близко и к мысли Гуссерля о существовании нетематизированного остатка, «горизонта», на фоне которого тематизируется предмет. Открытое всегда окружено сокрытым.³⁸ Разве не то же понимание обнаруживается в психоанализе? Психическая реальность, неименованная словом уйдет в царство теней, забирая с собой все, хотя бы отдаленно напоминающее и тревожащее. «Это нечто уже не будет относиться к субъекту, не будет присутствовать в его речи, не будет интегрировано им. И, тем не менее, оно здесь же и останется и будет, если можно так сказать, выговариваться чем-то, субъекту неподвластным. Вот, что станет первым ядром того, что впоследствии получит название симптома» (3:254). Необходимость перевода в слово первовосприятий – процесс мучительный, он сродни мукам творчества. Это своего рода хайдеггеровское «сказывание», имеющее отношение к «поэтическому мышлению», ведь «и поэзия и мышление являются способом сказывания» (17). «Поэтическое мышление» как прислушивание к себе, к миру.³⁹ Найти слова для таких ощущений себя, мира, себя-в-мире – «особое очень трудное дело, целое искусство». Именно поэтому преждевременно высказанные или под-сказанные аналитиком слова ничего не дадут. Они останутся лишь тем пред-заданным внешним, не наполненным субъективной истиной, увы, всего лишь звуком, не имеющим терапевтической ценности.

Истина травмы субъекта просвечивает в его дискурсе сквозь, например, психопатологию обыденной жизни. «Именно с измерением речи в реальное внедряется истина. До речи нет ни истинного, ни ложного. С речью же вводится истина, но также и ложь и другие регистры» (3:344). Речь вводит новое измерение истины, даже если она утверждает себя в качестве обмана или лжи для другого, для слушающего, для аналитика. Ведь «сам обман требует предварительной опоры на истину, которую надо было сокрыть и по мере того, как обман будет развиваться, он будет подразумевать подлинное углубление истины». Расползающиеся сети лжи участвуют, в конечном счете, «в процессе окончательного схватывания истины» (3:344). Но не только. Аналитический дискурс может разворачиваться в регистре ошибки – фундаментальной ошибки субъекта по отношению к самому себе, к своему бытию. Противоречие, обнаруживаемое в дискурсе, высвечивает истину, пролагая границу с ошибкой. Чрезвычайно важными представляются следующие слова Лакана: «Вообще говоря, ошибка является обычным воплощением истины и если мы хотим быть совсем строгими, скажем, что покуда истина никогда не будет полностью раскрыта, то есть по всей вероятности до скончания веков, она, исходя из ее природы будет распространяться в форме ошибки. Не нужно идти дальше, чтобы увидеть здесь структуру, лежащую в основе открытия бытия как такового» (3:344). Истина мыслится как истина отдельного субъекта, она связана со своеобразием и особенностью его бытия. Согласитесь, найти здесь точки пересечения с классической теорией познания, в рамках которой истина предстает как «соответствие мысли объекту» довольно проблематично! Фрейд далек от классических идеалов научности. Психоаналитическое знание предстает революционным по отношению к предшествующей новоевропейской традиции, оно диссонирует с господствующим умонастроением, основа которого была заложена еще Декартом. На мой взгляд, этот шаг огромен по своей грандиозности не только для самого психоанализа, но и для всей культуры в целом. Классические психоаналитические тексты во многом коституировали «разрыв», «перелом» рубежа 19-20 веков, способствуя уходу от классических идеалов к неклассическим и даже к постклассическом идеалам научности.

Итак, психоаналитическая истина имеет отношение к конституируемой истине субъекта или к истине его травмы. Конструкция или толкование истинны тогда, когда затрагивают субъективную позицию анализируемого, когда затрагивают «ядро его бытия».⁴⁰ Истина не то, что уже есть, она не есть некая абсолютная данность, подобно истине, которую нужно «припомнить», «восстановить» как у Платона или открыть как в новоевропейской трансцендентальной философии. Она конституируется из первоначального незнания пациента и аналитика. Именно это позволило Лакану говорить о том, что в анализе и конституируется незнание, то незнание, которое и может установиться лишь в перспективе истины, ведь «если субъект не полагает себя в отнесенности к истине, то нет и незнания, если субъект не станет задаваться вопросом, что он есть и что он не есть, то не будет оснований для истины и лжи, как и стоящих за ними реальности и видимости» (3:221).

Более того, в текстах Фрейда обнаруживается более глубокая проблема, нежели проблема о существовании или отсутствии метода в психоанализе. Это вопрос о рождении знания вообще, о соотношении и взаимовлиянии теоретического и эмпирического знания в структуре знания, то есть вопросы, составляющие ядро философской эпистемологии и современной методологии научного знания. Трудно избавиться от чувства удивления и восхищения первыми строками работы «Влечения и их судьба» - ведь они написаны в 1915 (!) году. Здесь Фрейд вновь значительно предвосхитил свое время, озвучив на деле то, что станет достоянием методологии только в 50-60-е годы. Оказывается, наука вовсе не строится «на основании ясных и точно определенных исходных положений», подкрепленных опытными фактами. Они лишь представляются таковыми, и «смысл их определяется постоянной ссылкой на материал опыта, на основании которого они как будто бы создаются, между тем как на самом деле материал это им подчиняется» (7:125). С этой точки зрения, рождение научного знания предстает в движении не только от выверенных фактов к теории, но и от теории к фактам. Индуктивная модель становления научного знания из обобщения опытных, подтвержденных фактов, ставится под сомнение. Более того, отношение теоретических положений к эмпирическому материалу «предполагается еще раньше, чем его можно точно узнать и доказать» (7:125). Именно посредством такой логики строится удивительная конструкция в «Леонардо да Винчи. Воспоминание детства» (1910). По осколку, небольшому фрагменту воспоминания конструируется психическая реальность. Важно, что эту конструкцию не интересуют факты.⁴¹ Гриф (Geier) это или коршун (Milan) - суть не так важно, ведь конструкция не следует из фактов, а значит и не опровергается фактами. Фрейд полностью отходит от классических идеалов научности, для которых теория является единственно возможным логическим следствием из фактов. Еще ярче это проявляется в конструкции фантазма в работе «Ребенка бьют» (1919). Эта конструкция также не следует из фактов-воспоминаний. Некоторые певоначальные элементы по сути своей недоступны воспоминанию, хотя и предполагаются как необходимые в конструкции. Конструкция⁴², увязывающая воедино сырой материал, продуцируемый аналитиком, - «крохи» воспоминаний, ассоциаций, знаков, следов прошлого, - в историчность субъекта, отнюдь не всегда логически следует исключительно из воспоминаний, т.е. из фактов прошлого. Фрейд в работе «Конструкции в анализе» (1937) пишет: «Достаточно часто не удается добиться от пациента воспоминания вытесненного. Вместо этого у него возникает лишь прочное убеждение в правильности конструкции, предложенной аналитиком» (8:173). Более того, оказывается, что у аналитика «остается неоспоримым право на реконструкцию посредством дополнения и соединения» (!) (8:162), а забытая предистория предстает всего лишь «в качестве вероятной исторической правды» (8:165), курсив мой). Интересно, что и ранее в 1927 году Фрейд в «Проблемах дилетантского анализа» отмечает, что правильная реконструкция забытых переживаний детства всегда имеет эффект несмотря на то, что она может допускать или не допускать такое объективное подтверждение» (9:92). Все это звучит очень странно для человека, мыслящего в рамках классических идеалов научности. Действительно, мало того, что объект оказался изъят из объективной материальной реальности, став достоянием психической реальности, еще и данные психической реальности, т.е. продуцируемый пациентом материал предстает как то, что оказывается можно дополнить, предъявив пациенту «в качестве вероятной исторической правды» (!). По сути, в рамках методологии науки, речь идет о теории, построенной на сомнительных фактах, которую оказывается при необходимости еще можно дополнить. Фрейд все же щадит «нежное» ухо позитивистски настроенного субъекта, понимая, что ему «приятнее слышать» о работе над реконструкцией, а не конструкцией. Итак, работа аналитика над конструкцией, подобно любой научной теории увязывает воедино обрывки прошлого в ткань историчности пациента, в то же время оставляет за собой право на восполнение, своего рода заполнение пробелов в плетущейся из фактов истории. Теория отнюдь не следует логически из четко выверенных эмпирических фактов (воспоминаний). Текст «Конструкции в анализе» предстает как чрезвычайно важный в рамках философской гносеологии и методологии науки, заставляющий задуматься о том, что есть истинное знание и каковы его критерии.

Итак, мы вновь возвращаемся к вопросу об истинности знания. Правда, к возврату, подразумевающему увязывание вопроса об истине с теорией и практикой. Фрейд задается вопросом о критериях истинности и ложности конструкции. Оказывается, критерий лежит в плоскости эффективности ее. Конструкция истинна тогда, «когда затем следуют косвенные подтверждения, когда пациент …продуцирует новые воспоминания, которые дополняют и расширяют эту конструкцию» (9:167). Удивительно, но в таком понимании обнаруживается еще один шаг в осмыслении понятия истины, сближающий его скорее с прагматистской концепцией истины.⁴³ Сказать об истинности конструкции мы можем только по последствиям ее предъявления пациенту, т.е. если она позволяет появиться новому материалу – или «анализируемый отвечает ассоциацией, которая содержит что-то подобное или аналогичное высказанной конструкции» (9:168). В прагматистском взгляде на истинность теории этот акцент также сделан на практических следствиях, которые проистекают из принятия некоего положения в качестве истинного. Так, Джемс задается вопросом: «Если мы примем, что некоторая идея, некое верование истинны, какие конкретные изменения произойдут от этого в жизни, которую мы переживаем?»(10:122). Конструкция истинна тогда, когда по мысли Фрейда у пациента «возникает лишь прочное убеждение в правильности конструкции»(!) (9:171). Джемс пишет: «Истинные идеи – это такие, которые мы способны усвоить, которые мы можем признать действительными, которые мы можем подкрепить нашей связью… Ложны те идеи, с которыми этого сделать нельзя» (10:144). Интересно, что в то время как толкование «относится к тому, что предпринимают с одним единственным элементом материала, с одной догадкой пациента, одним ошибочным действием и т.д.»., конструкция «появляется тогда, когда анализируемому предъявляют часть его забытой предистории» (9:164). Конструкция позволяет увязать воспоминания, элементы психической жизни в единое целое. Это особая форма организации материала, являющая собой связную форму в процессе «написания» истории пациента. Джемс отмечает: «Истина означает только то, что мысли (сооставляющие сами лишь часть нашего опыта) становятся истинами лишь постольку, поскольку они помогают приходить нам в удовлетворительное отношение к другим частям нашего опыта» (10:41). Итак, конструкция или теория истинна, поскольку она полезна, и полезна, поскольку она истинна. С этой точки зрения становятся понятны слова Фрейда в «Анализе фобии пятилетнего мальчика»: «Психоанализ не есть научное, свободное от тенденциозности исследование, а терапевтический прием, он сам по себе ничего не хочет доказать, а только кое-что изменить» (11:238). Истина в психоанализе каждый раз рождается и конституируется вновь на границе теории и практики, которые предстают неразделимыми и взаимодополняющими.

5. Пространство и время «Зеленого острова»44

«На каждой стадии либидинального развития человеческое существо «схватывает» время и пространство своего бытия в мире посредством бессознательного образа тела» Ф.Дольто⁴⁵

В этом небольшом наброске мне хотелось бы поговорить не столь об особом устройстве пространства «Зеленого острова», о котором написано очень много (42,43,44), а посмотреть на проблему пространства и времени сквозь призму становления желающего субъекта. Всплывающие в моей памяти истории из мимолетных и не очень встреч с родителями и детьми в «Зеленом острове» сплетаются в единую историю разных желаний, разных их судеб, историй отчуждений, историй признаний, историй желаемых желаний. Это истории рождения субъекта, рождения его желаний, в привхождении функции запрета, в нахождении своего места в символическом строе двух субъектов, в Я рожденном в отнесенности к Ты, в место-имении.

Пространство «Зеленого острова» предстает пространством-сценой, на которой «приоткрывается» сценарий обретения пространства своей телесности, ускользающей и исчезающей в первичных набросках внутреннего-внешнего, в нарциссическом пленении и завороженности образом другого. После «прохождения» стадии зеркала ребенку нужно пройти еще очень долгий путь обретения своего единства, цельного ощущения себя. Это то, что можно часто наблюдать здесь: ребенок, тенью передвигающийся за другим и имитирующий его во всем; малыш, заплакавший в ответ на слезы и крик другого или просто его падение; ситуация, когда, ударив другого малыша, ребенок тотчас грозит ему пальчиком, манерно качая головой. Другой как зеркало, как отраженный образ себя самого, как отраженное отношение… Лакан говорил о феномене транзитивизма, «где видно, как происходит уравновешивание для ребенка между его действиями и действием другого» (3:224). Субъект узнает свое желание через посредничество тела другого: «Сперва желание смутно улавливается в другом» (3:195). Желание предстает проецированным вовне, в своей отчужденности. Отсюда агрессивное побуждение – желание исчезновения, разрушения носителя ускользающего желания субъекта. Это напряжение стремится разрешиться в уничтожении другого. Все это предстает в глазах взрослых как соперничество, конкуренция. Ярость и неистовство в тот момент, когда ребенку во что бы то ни стало нужно ту же игрушку, что оказалась в руках другого, или появляется острое желание также лечь в ограниченное пространство «сухого бассейна», или сесть на, увы, единственный велосипед. Вожделенная игрушка в руках, вожделенное место пусто, но они уже не нужны – ведь их нет у другого. В этот момент разрушительной агрессивности ребенка требуется наше вмешательство, вмешательство принимающих. Что может укротить ставший явным лик агрессивности? Слово. Впрочем, так и вспоминается речь, вверенная Фрейдом в уста Постороннего в «Проблеме дилетантского анализа»: «И ничего более? Слова, слова и снова слова, - как говорит принц Гамлет». Да, именно слово, может преобразить всю ситуацию, ведь оно может «принести несказанное благо, но и ужасные страдания» (9:51). Но слово не воспитательное и назидательное и даже не слово в смысле сообщения, а то, что Лакан называл словом–признанием. Это слово предстает как «заключенный между субьектами договор, изменяющий их и устанавливающий их как субъектов человеческого общения», как то, что позволит ребенку войти в строй символических отношений, в человеческую среду. Слово, обращенное к самому маленькому, который, по заверениям взрослых, «еще ничего не понимает». Ведь «мы не должны судить о приобретении языковых качеств как таковых исходя из овладения двигательными функциями, проявляющимися в произнесении первых слов. Наблюдения за появлением первых слов, которыми тешат себя исследователи, оставляет нетронутой следующую проблему: действительно ли воспроизведение слов двигательным аппаратом отвечает первому усвоению совокупности символической системы как таковой» (3:74). Слово, позволяющее ребенку определить свое место в символическом строе двух субъектов. Слово, именующее желание, а значит, позволяющее его признать, включить в плоскость символического. «До тех пор, пока желание не научится узнавать себя посредством символа, оно видимо лишь в другом» (3:225). Речь идет именно о признании желания, его именовании, а не его удовлетворении. В противном случае речь могла бы идти только о потребности, о возможном взаимоудовлетворении и взаимоприспособлении в диадных отношениях, в конечном счете, о смерти желания. Не исполнение желания, а его обнаружение, облачение в словесную форму, а значит признание права за ним, за субъективностью. Ведь неудовлетворенное желание созидает человеческое в творческом, страстном поиске возможных путей удовлетворения. Желание «открывает каждому неведомое в нем самом» (42:292). Есть особые места-пространства в «Зеленом острове»- красная линия и уголок для игры с водой, воплощающие функцию запрета как формы выражения закона. Что хочет сказать ребенок в настойчивом нарушении этих запретов, в тех «трагедиях», которые разворачиваются в этих особых местах, в устраиваемых «сценах», что кроется в этом «своеобразном» послании для другого, почему желание стремится к признанию таким образом, а не другим, что невыраженное в слове стремится явиться на свет из не-бытия. Быть может, «некачественный запрет» на материнское тело, ведь «первый запрет, который встает между младенцем и его родителями, налагается на его каннибалистские влечения, это нечто «сказанное между двумя телами» (45:24), быть может вопрошание о смерти сестренки, не вписанное вовремя в историю данного субъекта, заставившее его встать в позицию метонимического отношения с объектом-грузовиком, заместившем сестренку в случае описанном Мари-Элен Маландран (52). Вспоминается мальчик двух лет, проявляющий огромный интерес исключительно к машинкам, но при этом равнодушный ко всему остальному. В разговоре с бабушкой становится ясно, что эта «страсть» к машинкам не «оставляет» его, и вне пространства «Зеленого острова», машина предстает единственным чрезвычайно важным для ребенка объектом внешнего мира. Из дальнейшей беседы с бабушкой становится ясно, что ребенок никогда не видел отца, его имя в доме под запретом… Вновь все то же смещение интереса с «непозволительного» означающего на «позволительные» машины, все то же метонимическое отношение к этому объекту, и этот, почти навязчивый интерес таковым и останется, пока в его прошлом не перестанет зиять пробел, провал, связанный с тайной его появления на свет?! Ребенок выражает некую тайну в вопрошании, в «разыскании истины», в повторении, в поиске слова, в поиске языкового события, которое позволило бы уйти от власти демонического повторения, «выйти из тупика возвратно-поступательного движения, позволив влечениям встать на более длинный путь, циркулировать восходить по спирали, обращающейся вокруг символически преобразованного знания» (45:27). Непрерывность истории субъекта – то, к чему стремится психоанализ, то, что, по мысли Дольто, позволяет разрешить многие детские проблемы. Человек испытывает потребность ощутить связь с моментом своего воплощения, с первосценой, с моментом отсчета своей истории. Именно это, по мысли Дольто, «надо символически передать на словах каждому человеку, пришедшему в мир, иначе он никогда не перестанет оплакивать свою плаценту и не будет развиваться полностью, потому что потенциальная направленность на смерть будет удерживать его в прошлом» (42:282). Иначе «субъект так и окажется захваченным этим иступленным возвратно-поступательным движением, разворачивающимся между ним и объектом» (45:27). Итак, оторвать от прошлого, сделать его невозвратимым может история. Образы, представления оказываются облаченными в сотканное покрывало слов, речи… В речевом усвоении прошлое превращается в историю, рождается время…

Время в «Зеленом острове» привходит для ребенка посредством повторяющихся неизменных ритуалов встреч и проводов ребенка, отграничивающих для него начало и конец. Важным для принимающих предстает также время–ожидание и время-для-понимания. Это то, что роднит данное пространство с психоаналитическим кабинетом. Время-для-понимания той тайны, которая стремится к «отпущению в бытие», ведь бессознательному «требуется время для обнаружения себя». Время-ожидание того момента, когда это слово может оказаться дарующим первоначальную клеточку символического, позволяющим обрести собственную человеческую индивидуальность, словом позволяющим защитить свое собственное желание, уважая при этом желание другого, не укореняясь и не распыляясь в чужих желаниях в стремлении присвоить их себе. В то же время, мы никогда не знаем, когда вновь окажется возможной встреча с ребенком и родителем.

Защищать собственное желание… А как быть с «нескончаемой драмой детства», о которой писала Ф. Дольто, когда « с самого начала жизни являясь существом, испытывающим желание, ребенок поддается соблазну желания подражать родителю, который со своей стороны, счастлив, когда ему подражают?! Вместо того, чтобы позволить ребенку день ото дня развиваться в направлении поисков себя, согласно своему собственному желанию, взрослый воображает, что если он подчинит ребенка себе, ребенок избежит многих трудностей и опасностей» (42). Приходится слышать: «Посмотри вокруг, ведь никто не играет с водой… и тебе не стоит; никто не плачет, а ты плачешь; все в обуви, а ты нет». Что это, если не посыл на поиск идентичности, прежде всего приемлемой для других, культивирование панургова духа слепого подражания – как все, как у других?!

Распыление желания, его насильственное укоренение в других, его заимствование у других… Бессильно болтающиеся ножки малыша, переносимого, будто вещь, по игровому пространству, усаживаемого на горку, в машинку, перед игрушкой… Где его желание? Поглощено прожорливым желанием родителя? Установка на то, что твое желание может быть только моим? Какое чувство испытали бы мы, взрослые, оказавшись на его месте? Быть может, отверженности, непонимания, непризнания, не-любви?! Вспоминаются слова Дольто: «В наши дни родители слишком часто оказываются по отношению к маленькому человеку главным образом паразитами. Родителей не надо «ставить на место»; надо поддерживать в них стремление оставаться на своем месте, которое они занимали до зачатия ребенка, чтобы их желание было устремлено на их жизнь с другими взрослыми. Иначе… когда они попадают в ловушку материнства или отцовства, свободные валентности их желания, которые раньше были направлены на жизнь с другими взрослыми, устремляется на потомство и фиксируется на этом ребенке, который для каждого из родителей занимает место другого супруга» (42:330). И тогда из роли отверженного ребенку навязывается роль соблазнителя. Ребенок улавливает материнское желание по отношению к нему, стремясь ответить ей. Он восполняет, насыщает матери нехватку, которой ее желание обусловлено, идентифицируясь с воображаемым объектом ее желания, делаясь его средоточием. Результат – фетишизация ребенка как жертвы материнского желания, как означающего ее желания. Однако ребенок должен не только восполнять, но и разделять. «И очень важно, что он разделяет; что мать желает где-то помимо него, на стороне. Не делая этого, он либо отбрасывается как отход, как побочный продукт совокупления, либо вступает с матерью в парные отношения взаимного противостояния, соблазн которых делает его жертвой материнского фантазма» (46).

Удивительное пространство… Из вихря, водоворота желаний, признанных, именованных или ожидающих своего слова, желаний ускользающих, отчуждающих, желаний, которые никогда не будут удовлетворены, желаний трансцендирующих реальность … Пространство, рождающее неисчерпаемые вопросы – вопросы о смысле человеческого существа, его предстояния перед бытием… о драматическом подтексте человеческого существования, о тайне желания, а значит, тайне выбора, тайне жизни. Пространство, позволяющее открыть место-пространство другого, в котором ребенок может признать себя в качестве субъекта. Ведь «желание – это отношение бытия к нехватке. И нехватка эта как раз и есть нехватка бытия как такового. В силу самой этой нехватки именно в опыте желания приходит существо к переживанию своего Я в его отношении с бытием» (5:319). Пространство, задающее ориентиры в долгом пути постижения замысловатых узоров психоаналитического дискурса…

Заключение

«Его мировоззрение оставило далеко позади себя свое время». З.Фрейд о Леонардо да Винчи

Проблема пространства по-новому преломляется сквозь психоаналитическое осмысление особенностей конституирования границ человеческой телесности, человеческой субъективности, сновидческих, фантазийных, галлюцинаторных образов-представлений, которые рушат однородность эвклидовского пространства, искривляют и деформируют его, являя собой сгустки, особые точки, в которых пространство обретает другое качество. В психоаналитическом осмыслении пространство из единого, бесконечного, беспредельного, однородного, изотропного, трехмерного – попросту говоря, эвклидово-кантовского, становится относительным, дробится, смещается, распыляется на ряд подпространств. Оказалось, что ему свойственны особые точки – области максимальной и минимальной кривизны, неровности, узлы, складки, завихрения, пространственные сгущения или разрежения. «Наживка пространственной идентификации» или влекущий и манящий образ вовне, будь-то другого или свой собственный зеркальный, рушат прямую перспективу, создавая новые центры притяжения, децентрирующие субъект. Проблема времени переосмысливается сквозь особые механизмы последействия и задержки, которые опрокидывают привычное течение времени, выворачивают его наизнанку, сквозь особые временные измерения анализа – время-ожидание, время-для-понимания, - которые являют собой особый ход субъективного времени. Пространство и время из обезличенных, надиндивидуальных представлений вновь обретают субъективное человеческое измерение, по-новому преломившись сквозь человеческое бытие. В этом осмыслении психоанализ очень близок к революционным переосмыслениям проблемы пространства и времени в философии и в естествознании.⁴⁶ Более того, именно с этого переосмысления можно вести отсчет новой парадигмы в культуре начала 20-го столетия, которая пришла на смену эпистеме классического рационализма, идущей от Декарта и Канта.⁴⁷ В рамках же нарождающейся эпистемы, к которой оказался причастен психоанализ, пространство вновь предстало семантически многозначным⁴⁸, а время предстало как подлинная базисная характеристика бытия. Впрочем, новое учение о пространстве и времени в физике (А.Пуанкаре, У.Клиффорд, А.Эддингтон, А.Эйнштейн, Н. Бор, Э.Шредингер, В.Гейзенберг, Р. Оппенгеймер, Д. Бом), пришедшее на смену классическим представлениям⁴⁹ – это только следствие созревавшего нового философского видения человеком самого себя. Очевидно, что такая трансформация понятий пространства и времени в культуре, которые являлись базисными для традиционной онтологии, неминуема, когда на место всеобщего и унифицированного картезианского субъекта привходит конкретная субъективность. Относительное пространство Эйнштейна, гильбертово пространство квантовой механики, «обобщенное» или позже «оснащенное» пространство И.Пригожина – все это пространства далекие от эвклидово-кантовского пространства. Ранее независимые понятия пространства и времени становятся взаимозависимыми. Вводится понятие пространственно-временного континуума: пространство становится темпорализованным, будущее и прошлое перестают играть одну и ту же роль. Жизненное время Бергсона, ретенциальное сознание Гуссерля, последействие Фрейда, феноменологическое время Хайдеггера – это уже осмысление времени как бытийной характеристики, когда время из общезначимого становится «жизненным», «феноменологическим» временем, «длительностью», «подлинным» временем. Некоторые положения прописанные в работах Фрейда оставляют далеко позади взгляды его современников.⁵⁰ Современники Фрейда не приняли идей, высказанных им в 1920 году. Впрочем, также как современное Больцману научное сообщество не поняло программы эволюционных представлений в физике. Лишь почти век спустя физика вырвалась их тисков жесткого детерминизма и механицизма, признав право за статистическими и вероятностными законами. Пригожин смог обосновать конструктивную роль разрушения, энтропийного фактора. Что такое энтропия?! Это однородность, лишенная формы, иерархии. Другое ее имя – смерть… Разве не о конструктивной роли смерти за пол века до Пригожина говорил Фрейд?!

В 1905 году появляются пять знаменитых статей Эйнштейна, которые произвели переворот в представлениях о пространстве и времени; в 1907 году Пикассо пишет «Авиньонские девицы», знаменующие разрыв с традиционными канонами в живописи; в 1912 году звучит «Лунный Пьеро» А.Шенберга, свидетельствующий о разрыве с романтической традицией в музыке; 4 ноября 1899 года, хотя на титульном листе стоит дата “1900”, опубликовано “Толкование сновидений” Фрейда... Нет смысла множить перечисления того, что представляет собой явления одного порядка, свидетельствующие о коренном эпистемологическом разрыве и переломе на рубеже 19-20 вв. Психоанализ невыводим из психиатрического дискурса, точно также как теория Эйнштейна не выводима из теории Ньютона, или геометрия Лобачевского из эвклидовой геометрии: это не отношение целого и части – это появление качественно нового. Разрушение старых представлений, канонов, сдирание привычных покровов требовало бесстрашия в столкновении с ужасом, обнаруженным за покровом красоты века 19-го… Отныне «противоположности не означают противоречий». Эти слова Фрейда предстают почти формулой культуры начала 20-го столетия. Это и разрушение привычной перспективы как сосуществующих разных точек зрения на художественный образ, это и контрастные цвета, более не стремящиеся объединиться в единый цветовой тон (Матисс, Кандинский), это и музыка, в которой преобладает диссонанс, вносящий полифоничность, разногласия, отныне не стремящиеся разрешиться гармоничной мелодией. Атональность, противозвучия, «перекосы», «смещения плоскостей» в музыке, кричащие цвета, отказ от перспективы, пространственно-временные совмещения в живописи – все это, говоря словами Ортеги-и-Гассета, «великое подтверждение гармоничной множественности различных точек зрения, а не одной из многих орфографий, обьявляемой единственно истинной». Современная Фрейду культура вопиет о существовании разных истин, точек зрения, множественности пространств. Их сосуществование более не нарушает кажущуюся еще совсем недавно цельность и структурированность мира. Впрочем, еще долго будет давать о себе знать иллюзия упомянутой цельности и ностальгия по ней… Прежде всего иллюзия о цельности самого человеческого существа, о равенстве индивида субъекту. Не случайно психоанализ Фрейда, музыка Шенберга, живопись Матисса, супрематизм, кубизм производили «эффект шока». Пикассо «без колебаний избрал для эксперимента свое собственное лицо, разложил его на части, и сильно встряхнув и перемешав, вновь сложил» (24:14). Фрейд обнажил не просто абстрактную человеческую суть, а, прежде всего, свою собственную в самоанализе. Столкновение со своей отсеченной сутью, с самим собой болезненно. «Когда человек открывает лик своего могущества, его охватывает такой ужас, что, снимая с него покров, он одновременно от него отворачивается» (25:12). Отворачивается в «гомерическом хохоте», который стоял на вечерах современной музыки в Петербурге, когда С.Прокофьев исполнил фортепианные пьесы Шенберга; в наречении работ Матисса «дикими» (фовизм); в урезании, уплощении, отодвигании в культуру 19-го века классических психоаналитических текстов. Это столкновение с новой культурой напоминает мне контакт с Океаном «Соляриса» Лема: «океан прощупал определенные психические процессы, оторванные от всего остального, замкнутые в себе, подавленные, замурованные, какие-то воспалительные очаги памяти» (26). Пожалуй, это столкновение с травматическим Реальным в лакановском смысле, которое «возвращает нам наши самые сокровенные, отрицаемые фантазии… может хочет помочь нам – или вынудить нас оказаться лицом к лицу с отрицаемой нами истиной?» (27). Вспомним у Лема: «мы прилетели сюда такими, каковы мы есть на самом деле, а когда другая сторона показывает нам нашу реальную сущность, ту часть правды о нас, которую мы скрывали, мы никак не можем с этим смириться. Но бывают и такие ситуации, которые никто не отважится представить себе наяву, о которых можно подумать и то в минуту безумия – и тогда слово становится плотью» (26). Разрушение, распыление, деконструкция художественного образа, потрясение привычного образа мира, его выворачивание, изуродование… За всем этим – поиск первоначал, первоэлементов. Точка, линия, цвет на полотнах Кандинского, Клее, Мондриана, Малевича – это все тот же поиск первокирпичиков живописного языка. Аналитический взгляд кубиста, деконструирующий, расчленяющий формы предмета в стремлении «добраться до скелета вещей, до твердых форм, скрытых за размягченными покровами, до последнего пласта материального мира» (50:399) сродни взгляду психоаналитика в поисках первовлечений, первотравм, первофантазий. Поиск первоначал обнаруживается и в обращении к архаике, к прошлому, к первобытным истокам... Странная экстатическая пляска из африканских масок, египетских фигурок, древней иберийской скульптуры, тотема и табу дикаря, напоминающая кружение «Танца» Матисса в магической силе повторений…

Психоанализ пульсирует на грани науки и искусства, слова и образа, яви и сновидения, внешнего и внутреннего, объективного и субъективного, континуальности и дискретности, ведения и видения, превращения и возвращения, аполлонического и дионисийского, визуального и акустического, словесного и образного, сознательного и бессознательного… Это знание на границе, знание о границе, о возможности творческого созидания ее. Психоанализ позволяет обнаружить смысл границы, что не мыслимо в рамках жесткого формализованного мышления. Он рушит принцип непрерывности⁵¹ (lex continuitatis, о котором возвестил Лейбниц как о «прекрасном законе»), в рамках которого нет границ, нет форм. Имеет смысл говорить о пространственно-временном хронотопе как полифоничности многозначности, многосмысленности пространства психоаналитической мысли. В духе Бахтина - вступление в сферу смыслов совершается только через ворота хронотопа. Смысл в психоанализе обнаруживается посредством пространственных и временных выражений, являя собой их связь на основе единства дискретного и континуального начал. Психоанализ живет в рамках особой неклассической логики, логики бессознательного, также как алгебра Буля, геометрия Лобачевского, физика Эйнштейна и Бора, логики не приемлемой классическими идеалами научности. Иначе откуда столько попыток постфрейдовского психоанализа уместить его смысл в «прокрустово ложе» формализованного мышления?! Впрочем, слово «абсурд» этимологически восходит к латинскому слову absurdus означающему тайное, неявное. И с этой точки зрения психоанализ абсурден, но его абсурдность не в отсутствии смысла, а в существовании смысла «неслышимого» для классических идеалов научности, в «ветрах» смыслов, не ощущаемых формальной логикой.

Литература

1. Сартр Ж.П. Бытие и ничто. М.: Республика, 2000.
2. Фрейд З. Я и Оно // По ту сторону принципа удовольствия. СПб.: Алетейя, 1998.
3. Лакан Ж. Работы Фрейда по технике психоанализа. М.: Гнозис, 1998.
4. Бахтин М. Автор и герой. К философским основам гуманитарных наук. СПб.: Азбука, 2000
5. Лакан Ж. «Я» в теории Фрейда и в технике психоанализа (1954/55). М.: Гнозис, 1999.
6. Пригожин И. Постижение реальности // Природа, 1998, №1.
7. Плеснер Х. Ступени органического и человек // Проблема человека в западной философии. М.: Прогресс, 1998.
8. Фрейд З. Интерес к психоанализу. Ростов-наДону: Феникс, 1998.
9. Фрейд З. Проблема дилетантского анализа // Интерес к психоанализу. Ростов-на-Дону: Феникс, 1998
10. Фрейд З. По ту сторону принципа удовольствия // Психология бессознательного. М.: Просвещение, 1989.
11. Лапланш Ж., Понталис Ж.-Б. Словарь по психоанализу. М.: Высшая школа, 1996.
12. Фрейд З. Толкование сновидений. Обнинск: Титул,1992.
13. Фрейд З. Фрагмент анализа истерии // Избранное. Ростов-на-Дону: Феникс, 1998.
14. Фрейд З. Анализ фобии пятилетнего мальчика // Психоанализ и детские неврозы. СПб.: Алетейя, 1999.
15. Фрейд З. Конструкции в анализе // Основные принципы психоанализа. М.: Рефл-бук, 1998.
16. Фрейд З. Случай Человека-Волка (Из истории одного детского невроза) // Человек-Волк и Зигмунд-Фрейд. Киев: Port-Royal, 1996.
17. Хайдеггер М. Бытие и время. М.: Республика, 1993.
18. Пригожин И., Стенгерс И. Время, хаос, квант. М.: Прогресс, 1994.
19. Фрейд З. Введение в психоанализ. СПб.: Алетейя, 1999.
20. Кайуа Р. Мимикрия и легендарная психастения // Новое литературное обозрение. №13. М.: 1995.
21. Лакан Ж. Образования бессознательного (1957/1958). М.: Гнозис-Логос, 2002.
22. Кожев А. Введение в чтение Гегеля // Новое литературное обозрение. №13. М.: 1995.
23. Деррида Ж. Фрейд и сцена письма // Письмо и различие. СПб.: Академический проект, 2000.
24. Фрейд З. О психотерапии истерии // О клиническом психоанализе. Избранные сочинения. М.: Медицина, 1991.
25. Мишара А. Гуссерль и Фрейд: время, память и бессознательное
26. Фрейд З. Воспоминание, воспроизведение и переработка // О психоанализе. Пять лекций. Методика и техника психоанализа. СПб.: Алетейя, 1998.
27. Лакан Ж. Функция и поле речи и языка в психоанализе. М.: Гнозис, 1995.
28. Фрейд З. Конечный и бесконечный анализ // «Конечный и бесконечный анализ» Зигмунда Фрейда. М.: Менеджмент,1998.
29. Лиотар Ж.-Ф. Эмма. Логос, №6, 1999.
30. Фрейд З. Отрицание // Психоанализ и культура. Леонардо до Винчи. СПб.: Алетейя, 1997.
31. Фрейд З. Заметки о «вечном блокноте» // Психоанализ и культура. Леонардо да Винчи. СПб.: Алетейя, 1997.
32. Фрейд З. Вытеснение // Основные психологические теории в психоанализе. СПб.: Алетейя, 1998.
33. Фрейд З. Воспоминание, воспроизведение и переработка // О психоанализе. Пять лекций. Методика и техника психоанализа. СПб.: Алетейя, 1998.
34. Фрейд З. Психопатология обыденной жизни // Психология бессознательного. М.: Просвещение, 1989.
35. Фрейд З. Тотем и табу // Психология первобытной культуры и религии. СПб.: Алетейя, 1997.
36. Фрейд З. Экономические проблемы мазохизма // Психоаналитические этюды. М.: Попурри, 1998.
37. Фрейд З. Жуткое // Художник и фантазирование. М.: Республика, 1995.
38. Фрейд З. Леонардо да Винчи. Воспоминание детства // Психоанализ и культура. Леонардо да Винчи. СПб.: Алетейя, 1997.
39. Фрейд З. Введение в психоанализ. Лекции 16-35. СПб.: Алетейя,1999.
40. Фрейд З. Влечения и их судьба // Основные психологические теории в психоанализе. СПб.: Алетейя, 1998.
41. Фрейд З. Очерк истории психоанализа // Основные психологические теории в психоанализе. СПб.: Алетейя, 1998.
42. Дольто Ф. На стороне ребенка. СПб.: ХХI век, 1997.
43. Суслова О.Ю. Психоанализ и воспитание // Вестник психоанализа. №2, 2001. С. 103-110.
44. От «Зеленого дома» к «Зеленому острову»: традиции и опыт. СПб.: Реальный путь, 2002.
45. Аннмари А. Между языком и речью: запрет // От «Зеленого дома» к «Зеленому острову»: традиции и опыт. СПб.: Реальный путь, 2002.
46. Миллер Ж.-А. Ребенок разделяет // пер.А.Черноглазова (неопублик.)
47. Сантьяго А. Переворот в современном искусстве // Курьер ЮНЕСКО. Пикассо. 1981, №34.
48. Лем С. Солярис Собр. соч. в 10 томах, Т.2, 1992.
49. Жижек С. Вещь из внутреннего пространства. http://lacan.narod.ru/ind_lak/obz_lac1.htm
50. Бердяев Н. Кризис искусства // Философия творчества, культуры и искусства. М.: Искусство, Т.2, 1993.
51. Лакан Ж. Стадия зеркала и ее роль в формировании функции Я в том виде, в каком она предстает нам в психоаналитическом опыте // «Я» в теории Фрейда и в технике психоанализа (1954/55). М.: Гнозис, 1999.
52. Маландран М.-Э. Музыкальная шкатулка, ребенок и молчание взрослых // От «Зеленого дома» к «Зеленому острову»: традиции и опыт. СПб.: Реальный путь, 2002.

Примечания

• 1(στερησιξ) - лишение, от глагола - (στερεω) - лишаю, выметаю; (το μη ον) - чистое не-бытие, чистое ничто.
• 2Фрейд отмечает близость слова страх (Angst) словам fnqustiae теснота, теснина (Enge), возводя страх к повторению «впечатления от акта рождения» // В кн. Фрейд З. Введение в психоанализ. Лекции16-35. СПб.: Алетейя. 1999. С. 188. Интересно, что лингвисты действительно связывают индоевропейскую группу согласных ст/шт со словами, имеющими отношение к указанию на локализацию в пространстве. Похоже, что сама этимология слова страх свидетельствует о стеснении места-пространства, его ограничении, деформировании. Действительно, с этой точки зрения, что еще может испытывать ребенок при рождении кроме как страх? Быть может, последующие метаморфозы страха в фобию проистекают из стремления увязать свой страх с другим местом-пространством, локализовать его, дабы избавиться от пребывания в тотальной неуверенности за свое место-пространство. С этой точки зрения выражение «я в прострации» очень точно передает страх потери своего привычного места-пространства. Впрочем, сама фобия предстает как система внешних ограничений, в том числе ограничений пространственных перемещений. Ведь «цель и содержание фобии – это далеко идущее ограничение свободы движения и таким образом мощная реакция против неясных двигательных импульсов». // В кн. Фрейд З. Анализ фобии пятилетнего мальчика. Психология бессознательного. М.: Просвещение,1989. С. 86.
• 3Представляется интересным, что смерть рассматривается как лишение места, как изгнание из места, как, по мысли Делеза и Гваттари, «детерриториализация».
• 4Тема другого - узловая проблема всей философии ХХ столетия, вырвавшейся из тисков позитивной научности, которая по удачному выражению Бахтина «окончательно подвела я и другого к одному знаменателю». Интересно, что, например, в философии Сартра акцент делается, прежде всего, на взгляд другого. Взгляд связан со стыдом, с гордыней. Эти чувства означают признание себя таким, каким видит меня другой, с другой стороны – ведь это и есть признание другого, а также признание существования отношения между мной и другим. Это можно считать важным онтологическим открытием, так как для предшествующей философской традиции существование другого никакой специальной онтологической проблемы не представляет: другой – просто вещь, тело, обьект. По мысли Сартра, «мое отношение к другому есть изначально и в своей основе отношение бытия к бытию, а не сознания к сознанию. Через другого я могу получить признание собственного бытия. Ценность признания меня другим зависит от ценности признания мною другого». С моей точки зрения, в психоаналитической терапии, при том, что речь идет об отказе от контакта глаза в глаза, отказа от взгляда нет и быть не может. Взгляд это то, что с самого начала является посредником, который отсылает «меня ко мне же» // СартрЖ.П. Бытие и ничто. М.: Республика, 2000.Почувствовать взгляд другого можно только если другой будет открываться мне не как обьект, а как субъект, как личное присутствие. Не глаза могут на нас смотреть, а другой как субъект. Восприятие взгляда и возможно только на фоне устранения глаз. Взгляд другого шествует перед глазами, скрывая их. В момент восприятия взгляда мы не увидим их прекрасными или безобразными, карими или голубыми. Только взгляд, а не глаз может быть колким, проникающим, пожирающим, убийственным, любящим. В этом аспекте становится понятным психоаналитическое уравнивание глаз и гениталий.
• 5Представляется важным, что в то же время Фрейду не нравилось понятие «подсознательное»: «если кто-то говорит о подсознании, то я не знаю, подразумевает ли он его пространственно, что-то, что лежит в душе ниже сознания, или качественно, как другое сознание, а одновременно и как что-то мистическое» // Фрейд З. Проблема дилетантского анализа. Интерес к психоанализу. Ростов-на-Дону: Феникс,1998. С.65.
• 6Фрейд приводит это замечание Фехнера, которое, по его мысли, предстает «безусловно справедливым».
• 7В работе «Конструкции в анализе» Фрейд писал: «аналитическая работа состоит из двух совершенно различных частей, исполняющихся на двух особых сценах, с двумя персонами и каждая из которых имеет особую задачу» // Фрейд З. Конструкции в анализе. Основные принципы психоанализа. М.:Рефл-бук, 1998.С. 161.
• 8Перевод Мазина В. // Мазин В. «Переводы Фрейда».
• 9«Дело обстоит так, как будто бессознательное протягивает с помощью системы В-Сз щупальцы во внешний мир, которые быстро оттягиваются назад, после того как они ощутили существующие в нем возбуждения. Фрейд З. Заметки о «вечном блокноте» // Психоанализ и культура. Леонардо да Винчи. СПб.: Алетейя, 1997.С.279.
• 10Метафора, используемая Фрейдом в связи с мыслью о том, что желание пениса и мужской протест – то, на что наталкивается анализ и «на этом работа заканчивается», так как здесь мы сталкиваемся с «биологическим фактом, частью великой загадки полов» Фрейд З. Конечный и бесконечный анализ // «Конечный и бесконечный анализ» Зигмунда Фрейда. М.: Менеджмент,1998.С.59.
• 11Показательны с этой точки зрения слова Бернета: «Подобно тому, как теперь настоящего не есть первоначальный источник своего собственного прошлого, а, скорее, его след, также и знак занимает место значения (Bedeutung), которого еще пока не существует. Язык и время переплетены с отсутствием» // Мишара А. Гуссерль и Фрейд: время, память и бессознательное. Логос, с.169.
• 12А В¹ В² В³
  
  А - событие (наблюдение за коитусом родителей (0.6-1.6 года)
  В¹- соблазнение сестрой, появление гувернантки (3.3 или 3.6 года)
  В²- угроза няни о кастрации; наблюдение за мочеиспусканием сестры
  В³- сновидение Взаимосочетание и взаимодополнительность В¹, В²,В³ выбирает А: не причина выбирает следствие, а следствия выбирают причину.
• 13Именно поэтому: «Вы можете подумать, что занимаетесь отыскиванием прошлого больного в старом мусоре, однако, наоборот, лишь благодаря тому факту, что у больного есть будущее, вы можете продвигаться в обратном напрвлении» // Лакан Ж. Работы Фрейда по технике психоанализа. М.: Гнозис, 1998. С. 209.
• 14В таком понимании обнаруживается близость постструктуралистскому представлению об интертекстуальности как признаке того способа, каким текст прочитывает историю и вписывается в нее.
• 15Сартр Ж.-П.Тошнота.
• 16С этой точки зрения интересен фильм М.Антониони «Фотоувеличение». Главное действующее лицо, будучи фотографом, и засняв, как ему казалось, идиллистическую картину влюбленных в контексте умиротворенной природы все же при увеличении этих кадров обнаруживает нечто иное. Идиллистическая картина рушится, на увеличенном кадре проявилось лицо женщины, выражающее ужас, тревогу, волнение, предстала картина убийства. «Текст», оказавшийся вынесенным за рамки природного обрамления «заговорил» о прямо противопожном. Разверзается новое пространство, обессмысливая возможность схватить смысл посредством фотографического снимка, суть акта лепки их светотеней, иконического знака, простой фиксации реальности. Чем больше расширяется горизонт, по мере фотоувеличений, тем более ускользающим оказывается смысл. Расширение пространства ведет к появлению нового смысла. Но существуют границы возможности раздвигания этого пространства, как и граница познания вообще! Например, «пуповина сновидения», о которой говорит Фрейд в «Толковании сновидения» - это и есть та ощутимая граница возможного познания, на которую наталкивается работа толкования.
• 17Лингвисты выделяют связь понятия «знание» с «рождением» через «ген» (неслучайна этимология слов гнозис, гносеология), т.е. знание предстает как передача генетической информации и рождение как появление нового в пространстве. Отмечают следующие лингвистические параллели: gen→ gnob→ зноб (знобить)→зябь→ зуб. Итак, речь идет об акте рождения сопровождающемся дрожью, трепетом. Вспомним плотиновское учение об экстазе (ekstasis – «быть вне себя») как высшей цели души, как результате познания. Что касается зуба, то существуют многочисленные подтверждения семантического тождества «зуба» и «плода». «Зуб» и «плод» предстают как отображающие процесс отвердения, загущения. Например, не случайна с этой точки зрения символика свадебного сырного стола. Итак, речь идет о вызревании знания как бремени, как процесса отяжеления, которое должно привести к рождению.
• 18Черноглазов А. склоняется к тому, что замена exclusion (в котором приставка -ex указывает на пространственный характер, на вынесенность вовне) словом forclusion не случайна. Именно на игре смыслом с английским -for привносится ярко выраженный темпоральный смысл этому понятию. Заметим, что этого же темпорального смысла лишено слово Verwerfung – вынесение, отбрасывание за границы пространства.
• 19Интересно, что время появилось в 18 веке в космогонической теории Канта-Лапласа, в 19 веке – в исторической геологии Лайеля и в эволюционной концепции Дарвина.
• 20Действительно, в генетической психологии Пиаже обратимость психических процессов – представление, не вызывающее сомнений. Равновесие в концепции Пиаже сопоставляется с уравнением Ле-Шателье и увязано с обратимостью.
• 21Более того, важно отметить, что Фрейд и Брейер приписывали катарсическое значение именно языковому выражению: «В языке человек находит действию замену… речь пациента предстает как адекватная ответная реакция, выражающая жалобу или мучительную тайну» // Лапланш Ж., Понталис Ж.-Б. Словарь по психоанализу. М.: Высшая школа, 1996. С.192.
• 22Интересен коментарий Лакана: «при том, что слова необратимый в текстах Фрейда нет, но понятие это недвусмысленно содержится … в выражении Leitlichfolge (временная последовательность) и в слове Richtung. // Лакан Ж. «Я» в теории Фрейда и в технике психоанализа (1954/55). М.: Гнозис, 1999.С.191.
• 23Справедливости ради необходимо отметить, что в 1907 году Фрейд рассматривает вытеснение и возврат вытесненного как два симметричных друг другу процесса: «вытесненное возвращается теми же самыми ассоциативными путями, которыми шел процесс вытеснения». Фрейд говорит об аскете, который, пытаясь изгнать искушение образом распятия, вновь увидел распятую обнаженную женщину // Фрейд З. Безумие и сны в «Градиве Йенсена». Художник и фантазирование. М.: Республика, 1995.
• 24В работе «Вытеснение» Фрейд задается вопросом: «…имеется ли полное совпадение механизма образования симптомов с механизмом вытеснения? Можно наперед предполагать с большой вероятностью, что оба эти механизма очень различны, что не вытеснение само по себе создает замещающие образования и симптомы, а что последние, являясь признаком возвращения вытесненного, обязаны своим возникновением совсем другим процессам» // Фрейд З. Вытеснение. Основные психологические теории в психоанализе. СПб.: Алетейя, 1998.С.118.
• 25На важность этого понятия, принадлежащего диалектике Гегеля, обратил внимание Ж.Ипполит.
• 26Фрейд отмечает: «если говоришь пациенту об угаданном в свое время вытесненном представлении, то сначала ничего не меняется в его психическом состоянии. Главное же то, что этим не уничтожается вытеснение и не страняются его последствия, как можно было ждать, оттого что неизвестное прежде представление стало известным» // Фрейд З. Бессознательное. Основные психологические теории в психоанализе. СПб.: Алетейя. С.162.
• 27Так, в 1918 году в случае Человека-Волка Фрейд писал: «Он защищал всякую однажды занятую позицию либидо в страхе перед потерей при отказе от нее и из недоверия к возможности найти полную замену ей в новой позиции. Это и есть та важная и фундаментальная особенность, которую я описал в трех статьях по теории сексуальности как способность к фиксации» // Фрейд З. Случай Человека-Волка (Из истории одного детского невроза). Киев: Port-Royal, 1996. С.235. или «для него было характерно то, что он с трудом переходил от одной либидной установки к другой // Там. же С.168.
• 28Так, А. Бергсон в «Творческой эволюции» (1907) констатировал: наука неизбежно терпела неудачу в попытках описать созидающую силу времени.
• 29И.Пригожин - Нобелевский лауреат 1977 года «за работы по термодинамике необратимых процессов и химических колебательных систем, особенно за теорию диссипативных структур». Однако, фундаментальная проблема, которой занимался и продолжает заниматься Илья Пригожин, не имеет строгих дисциплинарных рамок. Возможность переноса физико-химических моделей структур вещества на структуры вообще позволила придать естественнонаучным суждениям статус онтологических, что имело очень большое влияние далеко за пределами области физики и химии. Пригожина называют «современным Ньютоном», а сделанное им в науке признают основой новой модели мироздания — третьей в европейское Новое время после моделей Ньютона и Эйнштейна.
• 30По мысли Лакана смысл понятия «сверхдетерминация» в том, что «для появления симптома необходимо наличие по меньшей мере двух конфликтов – в прошлом и настоящем. Без фундаментальной дуальности означающего и означаемого психоаналитический детерминизм был бы просто немыслим. Материал, связанный с конфликтом в прошлом, сохраняется в бессознательном в качестве потенциального, виртуального означающего, а затем обращается в означаемое конфликта в настоящем и используется им в качестве языка, т.е. симптома» // Лакан Ж. О бессмыслице и структуре Бога. Московский психотерапевтический журнал. М.: №1 (32), 2002.
• 31«Демон Лапласа» - существо, способное воспринимать в любой момент времени положение и скорость каждой частицы Вселенной и на этом основании полностью воспроизводить ее развитие в прошлом и в будущем.
• 32В «Основных принципах психоанализа» (1938) Фрейд отмечает: «Изменения в пропорциях слияния влечений имеют самые ощутимые результаты. Избыток сексуальной агрессивности может превратить любовника в сексуального маньяка убийцу, в то время как резкое уменьшение фактора агрессивности сделает его застенчивым или импотентом» // Фрейд З. Основные принципы психоанализа. М.: Рефл-бук, 1998.С.69.
• 33Что касается фундаментальной оппозиции субъект-объект, то это серьезная тема для отдельного размышления. Неоднозначность этой оппозиции в психоаналитическом осмыслении не вызывает сомнений.
• 34Вспомнились слова Ницше: «Говорят: «удовольствие» - и думают об усладах, говорят: «чувство» - и думают о чувственности, говорят: «тело» - и думают о том, что «ниже тела», - и таким образом была обесчещена троица хороших вещей» // Ницше Ф. Сочинения. М.: Мысль, 1996. С.741.
• 35Интересно, что современная Фрейду живопись с легкостью нарушает правила перспективы, легко совмещая и разводя разные пространства, миры. Перспективизм в живописи, который рождается на почве культуры Возрождения (Леонардо да Винчи, Рафаэль, Микель Анджело) и достигает своего апогея в культуру Нового времени, уходит в прошлое. Представление о едином, бесконечном однородном пространстве, лежащее в основе перспективного видения, в котором непреложно действуют законы классической механики и эвклидовой геометрии, рушится. Эвклидовское пространство дробится, появляется множество различных точек зрения, одинаково содержательных и значительных, изображение предстает в движении, становлении, предьявляя одновременно различные стороны и аспекты, более не являясь простым слепком с действительности. Важным оказывается принцип симультанности как совмещения в одном изображении различных точек зрения на один и тот же предмет, сомещение фаса, профиля, трехчетвертного разворота или нескольких моментов бытия предмета, относящихся к разному времени. Изображение предстает деформированным в движении, парадоксальным образом лишенным линейного привычного времени. Интересным приемом становится намеренное подчеркивание двухмерности плоскости картины, что создает эффект представленного дважды единого образа с диаметрально противоположных точек зрения. Зритель одновременно видит фигуру с разных точек зрения, не ограничиваясь возможностями одной статичной точкой обзора, как, например, в картине Пикассо «Две обнаженные» (1906). Противоположные точки зрения встречаются, не мешая, а скорее взаимодополняя друг друга. Не менее интересен прием, встречающийся у К.Чюрлениса – когда рассматриваемое изображение много раз повторяется, все уменьшаясь, посредством чего передается ощущение условности и относительности понятий малое - огромное, бесконечное – ограниченное. «Дробление отдельных частей и их конструктивное разбрасывание» на полотнах Пикассо – демонстрация того же. Все планы пространства оказываются перемешаны в особом ирреальном пространстве, в котором легкое, эфемерное становится тяжелым, плотным. В движении предстает не только изображение, ведь оно требует еще и соотнесенности с подвижной точкой наблюдателя. Именно подвижной, а не предзаданной, единственно возможной и «правильной» точки зрения, существование которой подразумевается перспективизмом – по сути точки зрения пассивного наблюдателя слепка объективной реальности (еще и обьявляемой единственно истинной).
• 36Так, в концепции Деррида дополнение совмещает два значения, сосуществование которых необходимо и одновременно странно. С одной стороны, дополнение предстает излишком, полнотой, необходимой для другой полноты, сдругой – оно еще и замещает. При этом оно необходимо для того, чтобы покрыть «вечный недостаток», существующий в любом явлении.
• 37Интересно, что отказ от привычных форм объективной реальности происходит также и в современной Фрейду живописи. Впрочем, быть может, сам Фрейд вряд ли согласился с таким «родством». Известно его негативное отношение к экспериментам в современной ему живописи. Тем не менее, если можно говорить о глубоком сродстве философий Канта, Фихте, Гегеля, Когена, Риккерта с одной стороны и искусством гравюры с другой, или, например, живописи Филонова и феноменологии Гуссерля // Епихин С. Павел Филонов: метод и мифология. Вопросы искусствознания,1994,№1, то трудно найти более яркие соответствия психоанализу в искусстве, чем живописные полотна П. Пикассо, А. Матисса, В.Кандинского, П. Мондриана, К. Малевича, М. Шагала, П. Клее, П. Филонова, Х. Миро. Конечно, можно говорить о том, что сознательное желание Фрейда дистанцироваться от современной ему живописи – результат «слепого пятна», свидетельствующего об обратном. Быть может… Думаю, важнее понять, что роднит происходящее на живописных полотнах с психоанализом, тем более, что Фрейд рассматривает живопись как аналог гипноза, а отнюдь не психоанализа. Кстати, интересно, что в необходимости наглядного представления второй топической модели структуры психического аппарата, Фрейд все же позволяет себе отсылку к современной ему живописи: «Своеобразие психического мы изобразим не линейными контурами, как на рисунке, а скорее расплывчатыми цветовыми пятнами, как у современных художников» // Фрейд З. Введение в психоанализ. Лекции 16-35. СПб.: Алетейя, 1999.
  В 1910 году Кандинский писал: в современном искусстве «все больше выступает на передний план элемент абстрактного, который еще вчера робко и еле заметно скрывался за чисто материалистическими стремлениями». Это естественно, так как «чем больше органическая форма оттесняется назад, тем больше сама собой выступает на передний план и выигрывает в звучании абстрактная» // Кандинский В. О духовном искусстве. М.: Архимед, 1992. Язык живописи отрывается от телесной предметности окружающего мира, являя собой дематериализацию и развоплощение привычных форм объективной реальности. Уже «у Врубеля началось жуткое распыление материального тела. У Пикассо колеблется граница физических тел», телесный мир «расшатывается в своих основах» // Бердяев Н. Кризис искусства. Философия творчества, культуры и искусства. М.: Искусство, Т.2, 1993. Отныне язык живописи всего лишь намек из визуальных и пластических знаков на элементы видимой реальности. Безусловно, это сродни отказу от материальной объективной реальности в психоаналитической мысли. По словам Пикассо, «при помощи искусства мы выражаем наше представление о том, что не есть натура» или «я стремлюсь к сходству, сходству более реальному, чем сама реальность» // Пикассо. Курьер ЮНЕСКО, 1981, №34. Уход от натуры, по сути, уход от прямых жестких взаимосвязей образа и предмета, смысла и изображения, как будто бы предваряют мысли Ф. Де Соссюра (1916) об относительной самостоятельности знака по отношению к означаемому. Прекрасно сказал об упомянутых живописных полотнах Мерло-Понти: «искусство более не является имитацией. Это операция выражения. Как слово не похоже на то, что оно обозначает, так и живопись не есть изображение». Впрочем, искусство, отказываясь от изображения реальных форм, тем не менее, использует их в качестве элементов для конструкции своей художественной, абстрактной реальности. В 1911 году Ж. Брак начинает вводить в свои произведения буквы, затем Пикассо – цифры, слова, их фрагменты. Причудливое, непривычное вкрапление в художественную плоскость неживописных элементов (афиши, вырезки газет, спичечные коробки, театральные программы, этикетки, фотографии) навевают мысли об иероглифичности сновидения, его ребусном характере. Эти элементы обретают новое звучание, новый смысл в натюрмортах-конструктах из бутылей, скрипок, стаканов и фруктов. К чему отсылает обрывок газеты в форме бутыли?! И какова связь этого образа с его значением? И есть ли она вообще? Вспомним слова Лакана: «Всеми доступными способами Фрейд показывает, что ценность образа как означающего не имеет ничего общего с его значением» // Лакан Ж. Инстанция буквы в бессознательном или судьба разума после Фрейда. М.: Логос, 1997. С.68. Итак, современное Фрейду искусство - операция выражения, а не дублирования, снятия слепка. Отныне «опытный художник – не подражатель, а выразитель своего внутреннего» // Кандинский В. О духовном искусстве. М.: Архимед, 1992. Его живописное полотно сродни слову в психоанализе, как выразителю мощи субъективного и стремления к внутреннему. Подобно слову, которое являет собою всего лишь намек, отнюдь не претендующий на жесткую однозначную связь с означаемым, также пластическая форма, вырвавшаяся из тисков общезначимых, привычных форм материальной реальности, не ограничивающаяся фиксацией строгой предметности окружающего мира, всего лишь намек, за которой каждый волен узреть, «увидеть» нечто свое, далекое от общезначимого и однозначного. Бесформенные цветовые пятна, множество сосуществующих отдельных геометрических ракурсов, граней, богатство геометрических абстракций, приобретают самостоятельную ценность, являясь выразителями чего-то субъективного, неявного, расшатывая прямые взаимосвязи образа и предмета. Образ играет смыслами, не останавливаясь ни на одном из них. «Женщина с мандолиной» (1910), «Скрипка» Пикассо (1914), отсылают к сосуществующим плоскостям, множеству фактур, наклонных плоскостей как будто бы растворяющих тщетно отыскиваемый образ, который еле улавливается во фрагментированных распластанных линиях-намеках, незамкнутых и не ограничивающих контурах, демонстрирующих законы сгущения и смещения художественных образов. Возникает новая художественная реальность, почти никак не связанная с объективной реальностью, подобно психической реальности в психоанализе, которую не следует путать с материальной реальностью. Задача аналитика – дешифровать, декодировать образы психической реальности, перевести их. Схожая задача у зрителя перед полотнами современного Фрейду искусства.
• 38С этой точки зрения важным предстает хайдеггеровский анализ слова «истина» - Wahrheit, которое по его мысли происходит от древнегерманского War, означающего «защиту», «охрану».
• 39Лакан подмечает не случайное родство слов Verdichtung (сгущение) и Dichtung (поэзия), как структуру взаимоналожения означающих, являющуюся полем действия метафоры // Лакан Ж. Инстанция буквы в бессознательном или судьба разума после Фрейда. М.: Логос, 1997. С.69.
• 40Интересно, что С. Жижек делает акцент на различии между конструкцией и толкованием сквозь призму соотнесения с парой знание-истина. Толкование – «это жест, который всегда включен в интерсубъективную диалектику признания между анализируемым и аналитиком». Толкование «стремится вызвать эффект истины в отношении некоторых отдельных образов бессознательного (сновидения, симптома, оговорки). Субъект ожидает «узнавания» себя в сигнификации, предложенной интерпретатором, точной субъективации, принятия предлагаемого означивания как описывающего «его самого» («Да, боже мой, это обо мне! Я действительно хотел этого!»)». Что касается конструкции, то соотнесение со знанием вполне оправданно, ведь оно «никогда не может быть субъективировано, принято субъектом в качестве истины о себе самом». С этой точки зрения конструкция «является чисто логическим обьяснительным допущением» // С.Жижек Желание/влечение = истина/знание. www.russ.ru/ist_sovr
• 41Это очень напоминает спор в филологических кругах в 1940-1950 годах вокруг интерпретации Хайдеггером одной строчки стихотворения Мерике «Auf eine Lampe». Лео Шпитцер (известный литературовед) обвинил философа в ошибочности трактовки и игнорировании филологических законов. Однако, несмотря на эти «разоблачения» последующему поколению литературоведов была ближе именно хайдеггеровская трактовка, а не позитивистская Шпитцера, которая опиралась на факты истории языка.
• 42Интересно, что понятие конструкция, столь необходимое в психоанализе, в то же время оказалось востребованным в других областях, став важным понятием общекультурного дискурса начала ХХ века. Так, в искусствоведческой литературе 20-40 годов понятие конструкция получило широкое распространение и использовалось как отличное от традиционной художественной категории композиции. Конструкция в художественном произведении предстает как «единственная возможность для выражения смысла» // Кандинский В. О духовном искусстве. М.: Архимед, 1992. Вспомним также конструктивизм, как одно из главных направлений авангарда, родоначальником которого считается Татлин («Угловые рельефы», 1913-1914), поставивший в центр своей эстетики категорию конструкции.
• 43Важно отметить, что в историко-философской ретроспективе прагматистский взгляд на истину оценивают очень высоко. В нем усматривают чуть ли не важнейший вклад, который внес прагматизм в развитие философии.
• 44«Зеленый остров» в Санкт-Петербурге создан по известной модели «Зеленого дома» в Париже, основанной в 1979 году Франсуазой Дольто. Подробнее: От «Зеленого дома» к «Зеленому острову». Традиции и опыт. СПб, Реальный путь, 2002.
• 45Dolto F.”Le sentiment de soi. Aux sources de l’image du corps” Paris, Galllimard,1988.
• 46Интересно, что сам Фрейд не раз проводил аналогии между психоанализом и современной ему физикой. Так, например, говоря о необходимости смириться с «туманными положениями» в психоанализе, Фрейд пишет: «в последнее время мы переживаем подобное явление в физике, основные воззрения которой о материи, центрах силы, притяжении и т.п. вряд ли внушают меньше сомнений, чем соответствующие положения в психоанализе // Фрейд З. Три статьи по теории сексуальности. Психоанализ и теория сексуальности. СПб.: Алетейя, 1998. Более того, Фрейд сравнивал себя и с Эйнштейном. Так, в письме Мари Бонапарт (11.01.27) он пишет: «…этому счастливцу не так тяжело, как мне, он может опереться на длинный ряд великих предшественников, начиная с Ньютона, в то время как я вынужден был пролагать в одиночестве тропу через дикую чащу» // Гротьян М. Переписка З. Фрейда. Энциклопедия глубинной психологии. М.: MGM-Interna. Т.1, 1998. С.129.
• 47Пространственно - временные явления позитивистски больному восприятию представали как не значимые, и не представляющие интереса. В ряду привычных метафизических оппозиций, господствующих вплоть до Гегеля, - идеального и материального, истинного и ложного, небесного и земного, возвышенного и низменного – пространство и время связывалось со вторыми компонентами пар противоположностей.
• 48Эпистеме античности и средневековья всегда было свойственно представление о неоднородности, дискретности пространства и времени. Особые сакральные точки пространства, сжатие времени в локус сосуществующих прошлого, настоящего и будущего, ярко проявляются в ритуалах, обрядах. Сакральное действие, будь-то повторение схемы дионисийского мифа (античность) или акта творения мира (средневековье), являет собой границу привычных временных и пространственных параметров (света и тьмы, дня и ночи, неба и земли, верха и низа), антипространства, антивремени. Эпистема Возрождения десакрализировала пространство, превратив его в эвклидовское безграничное и бесконечное пространство, в котором можно провести только одну параллельную любой другой прямой. Этимологию слова «пространство» возводят к простиранию из точки. Уже по одному тому, что существует эта особая, исключительная точка, пространство в целом не может быть качественно однородным. «Профанные пространства – это всегда провалы сакральных пространств, часто оставшихся в далеком прошлом» // М.Хайдеггер. Искусство и пространство. В кн. «Бытие и время». М.: Республика,1993.
• 49Классическая физика исходила из представлений об абсолютном, трехмерном пространстве, существующем независимо от содержащихся в нем материальных обьектов и подчиняющемся законам эвклидовской геометрии, а также о времени, как о самостоятельном измерении, которое носит опять же абсолютный характер и течет с одинаковой скоростью независимо от материального мира. Специальная теория относительности А.Эйнштейна (1905), основанная на признании невозможности, опираясь на какие-либо физические наблюдения, определить абсолютную систему отсчета, к которой можно было бы привязать любые физические измерения и утверждении, что скорость света является абсолютной константой (т.е. не зависит от взаимного движения систем, в которых она измеряется), постулировала, что не существует единого для всех систем понятия одновременности. Итак, в разных системах время течет по-разному, а свойства пространства различаются. Пространство и время из независимых друг от друга понятий оказались увязанными в единое понятие пространственно-временного континуума.
• 50Осознавал ли это сам Фрейд? Интересно, что в письмах Фрейда можно встретить его слова о том, что «он находится на 15-20 лет впереди своего времени» // The Complete Letters of Sigmund Freud to Wilhelm Fliess, 1887-1904. London: 1985.P.405. В другой работе Фрейд пишет о своих мыслях в «период изоляции»: «Может быть, несколько десятилетий спустя кто нибудь другой неизбежно натолкнется на те же самые, пока несвоевременные явления, добьется их признания и таким образом воздаст мне честь как предшественнику, по необходимости потерпевшему неудачу» // Фрейд З. Очерк истории психоанализа. Основные психологические теории в психоанализе. СПб.: Алетейя, 1998.
• 51«Non posse transire ab uni exstremo ad alterum exremum sine medio»-невозможно от одного крайнего перейти к другому без промежуточного.